Страница 28 из 51
Александр смотрит им вслед, кладет фаянсовый обломок в карман и входит в подъезд.
Александр звонит в дверь. Слышны резкие, прерывистые звонки. Дверь не открывают, Александр замечает записку, воткнутую в дверную щель. Раскрывает ее.
«Дорогой Алекс! Получилось нелепо. Меня вызвали на важную встречу. Звонила, чтобы предупредить тебя, но ты уже ушел. Буду в четыре. Извини. Мари Лу».
Александр скомкал записку, вернулся к лифту. Потянулся к кнопке вызова, но лифт сам раскрыл дверцу. В проеме стоял шофер Никита. Александр удивлен:
– О!
– Ты вышел из машины, я не успел сказать, что живу в этом доме… Вот моя дверь.
Никита указал на дверь рядом с той, в которую звонил Александр.
– Смешно, живешь рядом с Лу…
– Эта красотка в рваных джинсах? Ты к ней?
– Да, ее нет дома.
– Заходи… Яичницу пожарю…
Никита вставляет ключ в свою дверь, кивает головой на дверь Лу:
– По квартире голая ходит.
– Да?
– Классная фигурка…
– Подглядываешь?!
– А что делать в Сохо вечерами, когда твои окна смотрят в соседские…
Две небольшие комнаты, почти пустые. Мебель, приобретенная на гараж-сейлах. Много пустых бутылок из-под спиртного. Войдя в квартиру, Никита напялил на голову узбекскую тюбетейку, расшитую золотыми блестками:
– К моим золотым зубам…
Александр не прореагировал на шутку. Он с любопытством осматривает квартиру таксиста. Портрет Путина приколот кнопками к стене. Рядом фотография Сталина, играющего на гармошке…
– Любишь вождей?!
Входит Никита из кухни со сковородкой в руках. Улыбается, ставит ее на стол, заставленный бутылками водки: Смирновской и Абсолют.
– Садись… – Никита смотрит на Александра, – ты что, обиделся, что я гляжу на ее голую жопу? Грешен – люблю заглядывать в чужие окна… Вон телескоп…
Чокается с Александром. Они выпивают.
– Вечерами скука, а в телескопе все интереснее… В одном окне китаец ест курицу, за стеной мальчик с девочкой трахаются в ванной, в двух шагах от них черный Отелло душит Дездемону…
Александр, выпив, тоже развеселился. Достал из кармана осколок кружки «Я люблю Нью-Йорк».
– В Питере курица убила одного поэта…
– Курица?
– Замороженная. Упала с шестого этажа – и в висок. Поэт писал стихи, приносил их в журнал, где я работал, требовал, чтобы их печатали… скандалил… стихи бездарные… и вот курица… бам-ц!.. и кончилась его поэзия, так и я…
– А ты что пишешь в Америке?
– Мемуары…
– Мемуары? Свои?
– Одной столетней богатой русской графини… «Ночью я приняла слабительное, ко мне заехал граф Нарышкин, мы поехали на бал в Зимний… Император сделал мне комплимент: „У вас не щеки, а персики“ – и пригласил меня на танец… Танцуя с ним, я почувствовала позыв в желудке…» Слушаю этот бред и записываю. Графинины внуки хорошо платят… Лу помогает с английским…
Никита наливает еще водки. Чокнулись. Никита выходит в соседнюю комнату-спальню.
Резко открывает ящик комода, нетрезвой рукой скидывает ящик на пол. Видны документы, счета, сверху лежит пистолет. Никита роется в бумажном ворохе, что-то ищет.
– Где же они? – спрашивает сам себя Никита.
Он садится на пол. Берет пистолет, секунду смотрит на стальное дуло. Вновь начинает искать. Замечает коробку из-под кубинских сигар, с оторванной верхней крышкой. В ней фотографии, пожелтевшие, обвязанные резинкой.
– Вот они…
Никита возвращается, садится за стол. Кладет коробку из-под кубинских сигар рядом с собой. Смотрит на Александра. Тот хмельной, веселый, улыбчивый.
– У меня есть история…
– Мемуары нью-йоркского таксиста?
– Нет… Мемуары убийцы…
– Мемуары убийцы?! – изумился Александр.
– Да.
– Ты убил?
– Да.
– А кого?
– Вильяма Шекспира…
– Ты что, как моя графиня, тоже… сумасшедший?
– Нет… Показать тебе его фотографию?..
Никита достает из сигарной коробки кипу фотографий. Мелькают русские лица, русские пейзажи. Кто-то катается на коньках по замерзшему пруду. Женщины на пляже. Школьники в противогазах. Самолет стоит на поле. Под крылом самолета мальчик, две женщины и мужчина с банджо в руках.
– Вот… смотри… Его звали Вильям Терентий Смитт, кличка – Вильям Шекспир. Он американец… Убил я его на Урале, пятьдесят пять лет назад… В деревне Пескарики…
– Пятьдесят пять лет назад тебе было…
– Одиннадцать…
– А что делал американец Вильям на Урале?
– Слышал о красных американцах?
– Это какие-нибудь марксисты?
– Они приехали после войны в СССР, помогать Сталину строить коммунизм…
– Фраза хорошая: «Сталин жмет руку Вильяму Шекспиру».
– Американцы поняли очень быстро, что они строят в СССР. Многих из них арестовали, сослали в Сибирь, расстреляли…
– А ты убил Вильяма…
– Не перебивай… Я убил… и… в то же время… – Он замолчал.
Александр перебирает фотографии:
– А кто эти красотки?
Перед самолетом на фото стоит американец. На его плечах две молодые женщины. Они в кожаных штанах, куртках. Улыбаются. На мощных плечах американца они смотрятся как две бабочки.
– Справа – Соня. Слева – Лейтенант. Ее звали Лейтенант. Имени никто не знал. Соня и Лейтенант – летчицы. Приехали в нашу деревню после войны… поселились в амбаре, где стоял их самолет. Опыляли колхозные поля химическими удобрениями… В войну они летали на бомбардировщиках, бомбили Берлин… Ни с кем не общались, жили замкнуто. Мужчины толпами ходили вокруг амбара. Соня и особенно Лейтенант отшивали их выстрелами из парабеллума…
– А Шекспир?
– Он жил в американской сельхозкоммуне. Лечил коров, свиней, собак…
– Ветеринар?
– Да…
– Но твои бомбардировщицы на плечах американского ветеринара очень даже счастливые… Соня красивая… Расскажи, интересно…
Уральский пейзаж – горы, леса, река. В день приезда летчиц шел дождь… Над рекой густой туман. По реке Пескарики медленно плыл паром. Скрипели цепи. На мокрых досках парома стоял гроб. Хоронили Клару, деревенскую проститутку. Клара-профессор была ее кличка. Профессор трудилась как вол. Семь деревень обслуживала…
В бумажных цветах – лицо Клары-профессора. Красные, напомаженные губы… Свежее, полное лицо, по которому прыгают капли дождя. Человек двадцать мужчин сбились в одном углу парома. У всех печальные, скорбные лица. Большинство мужчин в резиновых плащах.
Паром растворяется в тумане. На берегу стоят две женские фигуры в кожаных штанах и куртках. На головах летные шлемы. Это Соня и Лейтенант. Они курят папиросы, смотрят на паром, выплывающий из тумана.
Рядом стоят, мочатся в речной песок коровы. Повозка с керосиновой бочкой, рябой керосинщик. Священник в черной рясе и в калошах. Все ждут парома. У ног летчиц два больших фанерных чемодана.
Паром приближается.
– Кого хоронят? – спрашивает керосинщик.
– Клару-профессора, – отвечает священник.
– Одной блядью меньше стало. – Видно, что керосинщик пьяный.
– Грех говорить так об усопшей…
Керосинщик хихикнул в ответ. Подошел к летчицам, рассматривает их в упор. Летчицы не смотрят на пьяного.
Паром пристал к берегу. Священник примкнул к процессии, которая медленно движется по мокрому, скользкому склону. Мужчины оглядываются на летчиц, пожирают их глазами. Керосинщик вдруг крикнул в сторону мужчин, идущих за гробом:
– Кларки-профессора сменщицы приехали!
Кто-то в похоронной процессии засмеялся. Слышны негромкие голоса:
– Та, что слева, – классный станок!
– И справа ничего…
– Надолго к нам?
– А хер их знает…
Несущий гроб поскользнулся, чуть не уронил Клару-профессора. Из гроба посыпались бумажные цветы. Их собирал школьный учитель военного дела Юстин, по кличке Динозавр, бритый наголо, в гимнастерке, в кавалерийских высоких сапогах.
– Главный ебарь, а ты что молчишь? – спрашивает он Динозавра.
Динозавр положил мокрые, грязные цветы на грудь Клары, гроб подняли.