Страница 16 из 51
Настал последний день войны – День Победы, стали возвращаться с фронта жители деревни.
Радость поселилась в деревенских дворах. И вдруг появился на велосипеде помощник почтальона. Неужели его глухая ухмылка опять везет смерть? Вся деревня выбежала на улицу. Велосипедист пробирался сквозь враждебную, испуганную толпу. «К кому он едет?» Велосипедист проехал через деревню и исчез за поворотом. Не к нам, в соседнюю деревню ехал. Стояли люди, не знали – радоваться ли?
В первое послевоенное лето ушла из жизни старуха Домна. А осенью вновь появились волки. Они набросились на колхозные стада, уничтожили все живое вокруг деревни. Ноэ казалось, что смерть старухи сняла табу, наложенное ею на волчий разбой. Но деревня на этот раз собрала под ружье воинов. Сражение с волками завершилось победой фронтовиков.
Так окончилась пора, которую можно назвать «Рачинская деревня в тревожные годы войны».
Началась новая жизнь.
Шестидесятипятилетний председатель колхоза сдал полномочия своему однофамильцу Папуне Лобжанидзе – молодому, сильному и энергичному однорукому парню со множеством орденских нашивок на гимнастерке.
Ноэ устроили проводы, на которых человек из районного центра преподнес ему второй патефон. Награждать патефоном было в духе тех времен.
Папуна Лобжанидзе сказал так:
– Ноэ, давай в три руки вести хозяйство! – Имел он в виду свою одну и две руки Ноэ.
Но Ноэ удалился от дел, зажил одинокой жизнью.
Мальчики окончили школу, уехали из деревни. Захарий поступил в Тбилисский университет. Сандро – в торговый техникум, потом он попался на мелкой краже в троллейбусе, выпутался, восстановился в техникуме, окончил его, стал работать официантом в загородном ресторане…
Но все это случится потом, а сейчас Ноэ, оставшись в одиночестве, сидит на балконе дома и смотрит на школьную учительницу английского языка, доящую корову.
Городская женщина недавно приехала в деревню и поселилась в доме напротив. Школе нужна была учительница, и Папуна Лобжанидзе сделал все, чтобы прельстить ее деревенской жизнью: починил крышу пустующего дома, побелил стены, вставил стекла в разбитые окна, дал корову.
Женщина была крупнотелой, возраста ближе к сорока. Под платьем чувствовались полные груди, на лице насмешливая улыбка, обращенная к самой себе по поводу неумелой дойки коровы. Тонкие струйки молока проливались мимо ведра.
Ноэ сидел на балконе, смотрел на женщину и вспоминал те несколько английских фраз, которыми он пользовался в Америке: «I love you, my darling!»
Тасо сидела в комнате и громко читала учебник истории. Она запоминала вслух даты первых пятилеток, первых съездов партии, первых великих строек.
Ноэ встал и пошел к кованному медью сундуку, где на дне лежали старые письма, фотографии, документы…
Вот он в шляпе с закрученными вверх усами на фоне Манхэттена. Вот он с друзьями-рачинцами в доках Нью-Йорка. Вот он в полосатом трико на пляже Майами. Вот – в обнимку с двумя женщинами… Еще несколько фотографий американских женщин.
А вот то письмо, ради которого он полез в сундук. В день отъезда из Америки он получил его, и так нераспечатанным лежит оно уже двадцать пять лет. Он вспомнил о нем, глядя на учительницу английского. Почерк на конверте был женским…
Учительница сидела на кровати, словарь лежал на ее коленях, она внимательно читала. Ноэ сидел на стуле у железной печки и смотрел на красивый прямой нос, гладкие щеки и крупные, чистые линии тела под складками платья. В комнате было пусто, пахло свежей краской. У старого Ноэ кружилась голова, он стал смотреть в окно. Опускающиеся на землю сумерки наполнили комнату тусклым желтым светом.
Учительница читала: «Дорогой Ноэ, наша маленькая тайна весит четыре килограмма, я с трудом родила его. Если бы ты только видел, какой это чудесный мальчик, как он похож на тебя и как счастлив мой муж, находя в нем сходство с собой. Я поддакиваю мужу, когда он говорит, что у Юджина – так мы назвали малыша – его глаза, нос, подбородок. У него твои глаза, твой нос и твой подбородок…»
На двух пожелтевших от времени листках подробно описывался некий Юджин, младенец весом в четыре килограмма, сын Ноэ Лобжанидзе и женщины по имени Шерли Энн Роуз. Она, видимо, была безумно влюблена в истинного отца Юджина и вспоминала лодку, на дне которой лежала в объятиях Ноэ в южную ночь на Тихоокеанском побережье.
Учительница подняла голову и улыбнулась. Она смотрела на старого человека, растерянно сидящего на стуле перед ней и только что узнавшего, что у него есть сын на далеком американском континенте.
Всю ночь шел дождь. Всю ночь Ноэ сидел на балконе своего дома, ошеломленный мыслью, которая посетила его. А что, если он является отцом многих американских сыновей и дочерей, неизвестных ему?
Он не помнил Шерли Энн Роуз, как не помнил имена других женщин, пациенток частной лечебницы – богатых бездетных американок, – где три летних сезона он работал лодочником.
Четверть века спустя «тайное оружие в борьбе с бездетностью» сидел ночью в рачинской деревне и гадал, сколько детей сотворил он на том далеком «острове любви».
Прошло несколько дней. Ноэ попалась на глаза фотография в газете, где советские и американские солдаты обнимались при встрече на Эльбе.
Он внимательно вглядывался в лица улыбающихся молодых американцев, топчущих плакат с нацистской свастикой. Похожих на себя он не увидел…
– У меня тоже есть сын! – сказала учительница английского языка.
И Ноэ услышал грустную историю о том, как была изгнана из своего дома учительница английского языка по обвинению в измене мужу, воевавшему на фронте. Виной всему был ее школьный друг, который ослеп, подорвавшись на мине, и которого она приютила у себя.
Муж воевал на фронте, а она ухаживала, водила за руку постороннего мужчину, и родственники мужа не могли простить ей этого. Из уст в уста разносилась сплетня, что она поселила в своем доме любовника.
Вернулся муж, прошедший от Керчи до рейхстага в чине майора.
Ему доложили сплетню в первый же день приезда. И в тот же день он прогнал жену, до полусмерти избил слепого.
Школьный друг устроился в цех по изготовлению щеток, где работали одни слепые, а она уехала учительствовать в рачинскую деревню. Сына у нее отобрали. Фотография семилетнего мальчика висела над ее кроватью… Ноэ смотрел в красивые заплаканные глаза учительницы английского, у него кружилась голова, он не хотел признаваться себе в том, что безумно влюбился, старым-престарым, в эту молодую женщину.
Ноэ стал замечать за собой странность. Ночи напролет он сидел на своем балконе, глядел на небо, на звезды, на дом учительницы. Как у ночной птицы, глаза начали ясно видеть далекие предметы. Он глядел на мир, как в подзорную трубу. Вот ползет змея, зеленым огнем мерцают глаза полевой мыши. На дальнем холме путник чиркнул спичкой, прикуривая сигарету. На мгновение озарилось лицо. Ноэ разглядел небритую щетину, металлические зубы и сплющенный нос незнакомца. Ноэ не мог понять, каким образом далекий мир так приближен и сфокусирован в его глазах.
Он не мог оторвать глаз от окна учительницы английского языка. Он проклинал себя за бессовестность, но взгляд его каждую ночь тайно проникал в комнату, где на узкой кровати спала пышнотелая, красивая женщина. Ноэ смотрел на ее полузакрытые глаза, под веками двигались зрачки. Женщина видела тревожные сны.
Иногда она поднимала голову над подушкой, долго смотрела перед собой в пространство. Потом вставала и подходила к окну, стояла обнаженная, жадно глотая прохладу…
Ноэ бросало в жар от этого зрелища. Он клал себе на голову мокрое полотенце. Раскаленный лоб мгновенно испарял холодную влагу. Ноэ ничего не мог поделать с собой. Каждую ночь он, ненавидя себя, шел на балкон и неотрывно смотрел на спящую. Он любил ее так, как не любил ни одну из женщин, сотни американок его молодости не вызывали в нем этого чувства. Жену Ксению Метревели он не успел полюбить: его сослали в Верхоянск. Там на полюсе холода его любовь замерзла, верхоянская женщина, родившая Тасо, согревала его тело, но не смогла согреть его сердце. Вернувшись в Рачу, он не знал женщин. В военные годы он председательствовал, не замечая нескольких одиноких вдов, жадно разглядывающих его сильную, не поддающуюся старости фигуру… И вот сейчас, после бессонной ночи, когда учительница уходила в школу, он шел вглубь двора, к ореховому дереву, взбирался вверх и там, спрятавшись в густой листве, смотрел в школьные окна. Он видел ее, стоящую у черной доски, безумными глазами следил за каждым ее шагом по классу.