Страница 21 из 45
На соседней, Моржовой улице в палатках и снежных сараях разместились всевозможные склады.
Как и во всяком крупном населенном пункте, все дома занумерованы. По правой стороне Полярного проспекта — четные номера, по левой — нечетные. Въезд на проспект увенчан торжественной аркой. Под аркой любили фотографироваться, особенно те, кто попадал на дрейфующую льдину на два-три денька. Не преминул сфотографироваться и я.
Щелкнул аппарат. Вспышка магния.
— Готово! — произнес Николай Николаевич Брязгин.
— Большое спасибо! Жаль только, что у меня не наросли льдышки на бровях и ресницах. Как у вас… Это было бы очень эффектно.
— Льдышки — дело наживное, — успокоил меня Николай Николаевич. — Побудьте еще немного на воздухе, и вас не так разукрасит. Если хотите, давайте вместе снимать показания приборов. Подошло время…
Я уже знал, что все метеорологи мира восемь раз в сутки в 0, 3, 6, 9, 12, 15, 18 и 21 час по Гринвичу идут на метеоплощадки к своим приборам снимать показания.
В любую погоду… На случай шторма от площадки до домика, где жили Николай Николаевич и его коллега Борис Александрович Пятненков, был протянут трос. Цепляясь за него руками, чтоб не унесло в океан, согнувшись, пробирались они к своим приборам. Восемь раз в сутки. Восемь съемов — восемь подвигов.
А однажды лента, показывающая температуру воздуха, вылетела из рук. Рискуя жизнью, Николай Николаевич бежал за ней больше километра, спотыкаясь, падая, проваливаясь в трещины. Так и не догнал. В наблюдениях был перерыв…
А каждый перерыв — это ЧП.
— Когда-то было проще, — рассказывал мне по дороге на площадку Николай Николаевич. — В одиннадцатом году в Малых Кармакулах на Новой Земле метеорологическая будка вся обледенела, покрылась гололедом. Метеоролог написал: «Всевышний запечатал» — и стал ждать, когда растает…
А вот и площадка. Николай Николаевич включил электричество.
Подошли к метеобудке.
— На улей похожа, — сказал я.
— Похожа, — согласился метеоролог. — На Новой Земле я как-то сказал одному туристу, что развожу в ней пчел.
— И он поверил?
— Представьте, только удивился, как это пчелы выживают при таких низких температурах. Ну, я ему объяснил, что еще осенью окунул своих пчелок в мед, а потом выволок их в гагачьем пуху. Пух прилип, и теперь мои пчелки больше не мерзнут.
История эта меня развеселила и… насторожила. Я вспомнил, что еще в Москве меня предупреждали — в Арктике любят разыгрывать новичков.
— А что это у вас справа, на приборе? Волос? — спросил я.
— Да, это человеческий волос. Он прекрасно реагирует на изменения влажности. Когда влажность увеличивается, волос растягивается.
— Неужели?! — обрадовался я, вспомнив о своей редеющей прическе и тут же позабыв о бдительности. — Значит, если лысому все время смачивать голову…
— То лысым и останется, — с явным удовольствием закончил за меня Николай Николаевич.
И взялся за фотоаппарат.
— Вы уже годитесь для эффектного снимка. Улыбнитесь…
— Э… оно что-то не улыбается…
— Кто?
— Лицо.
— Ну ладно. Сожмите скулы, сделаем мужественный снимок.
Я вдруг почувствовал, что замерзаю. Еще бы! Термометр показывал минус 34!
— Готово! Вернемся?
— И если можно — бегом!
Николай Николаевич потушил электричество, включил фонарик и стал меня догонять.
— А у вас тепло! — сказал я, входя в домик метеорологов-актинометристов.
— Тепло, — ответил Борис Александрович Пятненков, подкладывая уголь в печурку, — но это еще не все.
— Что?
— У нас иногда температура воздуха в домике повышается до тридцати градусов жары.
— Кстати, — вставил Николай Николаевич, — а вам известно, что в Арктике гораздо теплее, чем в Ташкенте?
— Известно! — я решил не оставаться в долгу и стал наступать. — А вам, Николай Николаевич, известно… — что бы такое ляпнуть, — что белое — это черное?
— Совершенно верно! — разом ответили оба метеоролога.
— Если иметь в виду снег, — уточнил Николай Николаевич.
— Снег — абсолютно черное тело, — подтвердил Борис Александрович.
Я и глазом не повел.
— Ничего удивительного, — пожал я равнодушно плечами. — Если в Арктике теплее, чем в Ташкенте, то почему бы снегу не быть черным?
Актинометристы переглянулись. Их взгляды обозначали: объяснить этому невежде или неудобно, все-таки гость?
— Видите ли, — деликатно начал Николай Николаевич, — вы, конечно, знаете, что в летние месяцы здесь солнечная радиация выше, чем даже на юге. Солнце-то здесь летом светит круглые сутки.
— Ну, а снег, вы это, конечно, тоже не хуже нас знаете, — продолжил уже Борис Александрович, — как тепловое тело отражает энергию, равную количеству, излучаемому абсолютно черным телом.
Я ответил, что, конечно, знаю. Но ответил этак двусмысленно. И еще подмигнул левым глазом. Мол, понимай меня как понимаешь, я тоже хитрый.
Но на самом деле поверил. Ученым в наш век надо верить. Только мне почему-то кажется, что в Ташкенте все-таки теплее, а снег — я, конечно, уже не утверждаю — абсолютно… белое тело. А?
Заведующий радио дрейфующей научно-исследовательской станции «Северный полюс-6» Николай Николаевич Овчинников, вторично зимовавший на СП-6, заведовал «по совместительству» и почтой. Дополнительной оплаты он за свое совместительство, разумеется, не получал. И не требовал. А хлопот по почте было немало.
Филателисты со всего мира буквально одолели «почтмейстера мистера Овчинникова» своими просьбами поставить штемпель на марки и конверты «с расчетом, чтобы штемпель, захватывая уголки марок, в основном ложился на конверт».
— Вопросы, — рассказывал мне Овчинников, — встречаются самые неожиданные. Например, спрашивают: «Какое у вас местное отделение?», «В какой вы области?»
Не менее анекдотична и переписка с некоторыми организациями.
На просьбу прислать для бани березовых веников сюда пришел такой ответ: «Березовые веники заготовляйте хозяйственным способом».
Когда зимовщики попросили отправить в адрес СП-6 пишущую машинку, из московского ГУМа ответили: «Обратитесь в ближайшее почтовое отделение».
По-видимому, не все еще точно уяснили себе, что станция СП-6 находилась на дрейфующей льдине и собственной березовой рощей, к сожалению, не обзавелась.
— Чего только не бывает! — смеется «почтмейстер». — Когда я снимался с военного учета, меня спросили: «Куда вы едете?» Я ответил: «На СП-6». — «Ну там, — сказали мне, — и встанете на учет».
Однако вернемся к филателистам.
Страстным филателистом оказался и известный французский ученый, председатель Комитета полярных исследований и начальник французской антарктической экспедиции Поль-Эмиль Виктор.
Во время 5-й ассамблеи Международного геофизического года в Москве в беседе с советским гидрологом Д. Кожевниковым он признался, что коллекционирует почтовые марки, посвященные арктическим и антарктическим экспедициям, и попросил помочь ему достать несколько конвертов со штемпелем гашения станции СП-6.
Гидролог Кожевников тут же отправил письмо на дрейфующую станцию.
Письмо это, надо отдать должное гидрологу, было написано со знанием дела. После слов «Прошу оказать содействие французскому полярнику» следовали указания, как погасить «почтовым штемпелем почтовые марки на нескольких прилагаемых конвертах».
Конверты были адресованы частично на парижский адрес Поль-Эмиля Виктора и частично на адрес руководимой им антарктической станции на Земле Адели.