Страница 44 из 47
Четверть часа ползли медленно; в комнате стало темнеть. Из спальни доносились тихие голоса; его охватила тревога. Хильфе, наверно, ее уговаривает. Роу вдруг почувствовал мучительную ревность; они так похожи, а за ним заперли двери, как за чужим. Он подошел к окну, слегка приподнял маскировку и поглядел на темнеющий парк. Ему нужно еще так много вспомнить; эта мысль пугала его после двусмысленных намеков Хильфе.
Дверь отворилась, и, когда Роу опустил маскировку и зажег свет, он понял, как было темно. Анна, держась очень прямо, подошла к нему и сказала:
– Вот. Возьмите. Тут то, что вам нужно.
Лицо ее стало очень некрасивым оттого, что она сдерживала слезы; эта некрасивость привязывала его к ней больше, чем чужая красота; не совместное счастье заставляет любить, а совместное горе, подумал он, словно сделал какое-то открытие.
– Почему же вы их не берете, ведь я для вас их достала.
Он взял маленький ролик, не чувствуя ни малейшего торжества.
– А где он?
– Он вам больше не нужен. С ним теперь все кончено.
– Почему вы его отпустили? – спросил он. – Вы же обещали.
– Ах ты, боже мой, – как-то неопределенно сказала она, – Мне же надо было ему за это заплатить.
Он принялся осторожно развертывать ролик; ему не хотелось его показывать.
– Но ему не за что было платить, – сказал он и протянул ей ладонь, на которой лежал ролик. – Я не знаю, что он вам сказал, но дал он вам не то.
– Он поклялся, что вам нужно именно это. Откуда вы знаете, что это другое?
– Я не знаю, сколько они отпечатали копий. Может, это единственная, а может, их целая дюжина. Но я знаю, что негатив существует только один.
Она спросила печально:
– А это не он?
– Нет.
III
– Не знаю, на что он с вами менялся, но он вас обманул.
– Больше не буду, – сказала она. – За что бы я ни взялась, ничего у меня не выходит. Теперь поступайте, как знаете.
– Вам придется мне сказать, где он.
– Я надеялась, что смогу сохранить вас обоих. Мне все равно, что будет с другими. Хуже ведь быть не может, чем было всегда, правда? А ведь этот проклятый шар все-таки существует!.. Но вы, он… – она села на соседний стул – жесткий, полированный, уродливый стул с прямой спинкой; ноги ее не доставали до пола. – Паддингтонский вокзал, семь двадцать. Он сказал, что больше никогда не вернется. Я решила, что тогда вы сможете жить спокойно.
– Ну, я могу за себя постоять! – сказал он, но, поймав ее взгляд, подумал, что, кажется, не так ее понял. – Где он спрятал пленку? В порту его, правда, обыщут.
– Не знаю. Он ничего с собой не взял.
– А трость?
– Нет. Только надел пиджак, не взял даже шляпы, Наверно, она у него в кармане.
– Мне придется поехать на вокзал.
– Почему вы не хотите, чтобы этим занималась полиция?
– Пока я разыщу, кого нужно, и все ему объясню, поезд уйдет. Если я не найду его на вокзале, тогда я позвоню в полицию. – У него возникло сомнение: – Но если он сказал, что едет на вокзал, значит, его там не будет.
– Нет. Мне он этого не говорил. Я бы ему не поверила. Так было задумано с самого начала. Иначе ему отсюда не выбраться. – Она увидела, что Роу колеблется: – Почему полиция не может встретить поезд там, куда он едет? Зачем вам вмешиваться в это самому?
– А если он выйдет где-нибудь по дороге?
– Вы не должны идти туда один. Он вооружен. Я отдала ему револьвер.
Он вдруг захохотал:
– Господи! Ну и натворили вы бед.
– Я хотела дать ему хоть маленькую возможность уйти.
– Положим, револьвер вашему брату теперь не очень поможет, разве что ему удастся убить еще несколько ни в чем не повинных людей.
Она выглядела такой маленькой и затравленной, что долго сердиться на нее было нельзя.
– Там только одна пуля, – сказала она. – Он ее прибережет для себя.
– Вы оставайтесь дома, – сказал Роу. Она кивнула:
– До свидания.
– Я очень скоро вернусь. – Она промолчала. – И тогда мы попробуем начать жизнь сначала. – Анна как-то натянуто улыбалась, словно это не он нуждался в поддержке и в утешении, а она. – Он меня не убьет.
– Я не этого боюсь.
– А чего же?
Она поглядела на него почти с материнской нежностью, словно они уже пережили влюбленность и у них началась более зрелая пора:
– Я боюсь, что он будет болтать. Роу пошутил уже у двери:
– Ну, меня он болтовней не проймет! – Но всю дорогу вниз по лестнице он думал о том, что, кажется, опять ее не понял.
Прожектора шарили высоко над парком; пятна света плавали по небу, как облака. Вся улица пропиталась кухонными запахами – люди рано готовили ужин, чтобы поесть до первой тревоги. У входа в убежище дружинник зажигал «летучую мышь». Он сообщил Роу: «Подняли желтый». Спички у него гасли, он не умел зажигать фонарь и к тому же нервничал – слишком много выстоял одиноких дежурств на пустынных улицах; ему хотелось поговорить. Но Роу спешил, ему было некогда.
С другой стороны моста была стоянка такси – одна машина еще не уехала.
– Куда вам? – спросил шофер, нерешительно поглядывая на небо, на световые квадраты между редкими звездами, на тусклый, едва различимый аэростат. – Э, да ладно, рискну. Там будет не хуже, чем тут.
– Может, налета не будет.
– Подняли желтый, – сказал шофер, и старенький мотор затарахтел.
Они поехали по Слоэйн-стрит и Найтсбриджу в парк, а оттуда по Бейсуотер-роуд. Изредка встречались пешеходы, торопившиеся домой – автобусы быстро скользили мимо светофоров; подняли желтый; пивные были переполнены. Люди подзывали с тротуаров такси; когда машина задержалась перед красным светом, пожилой джентльмен в котелке быстро открыл дверцу:
– Ах, извините… Я думал, что такси свободно. Вы едете к Паддингтону?
– Садитесь, – предложил Роу.
– Хочу попасть на семь двадцать. – Незнакомец с трудом отдышался. – Вот повезло! Как раз поспеем,
– Я тоже хочу на него попасть, – сказал Роу,
– Подняли желтый.
– Да, слышал.
Такси, дребезжа, двигалось вперед в сгущающейся темноте.
– В вашем районе сбрасывали вчера фугасы? – спросил седой джентльмен.
– Нет, по-моему, нет.
– Возле нас упали три. Уже пора поднимать красный.
– Да.
– Желтый подняли минут пятнадцать назад, – и он сверился с часами, словно высчитывая время между остановками скорого поезда. – Ага, вот, кажется, заработала зенитка. Пожалуй, в той стороне, за устьем реки.
– Я не слышал.
– Теперь уже осталось минут десять, не больше, – сказал пожилой джентльмен, держа в руке часы. Такси свернуло на Пред-стрит. Они проехали туннель и остановились. По затемненному вокзалу сновали, спасаясь от еженощной смерти, владельцы сезонных билетов; в строгом молчании, зажав в руках портфели, они торопливо ныряли в проходы к пригородным поездам; носильщики стояли в сторонке, наблюдая за этим шествием с ироническим превосходством. Им льстило, что они – постоянная мишень бомбардировщиков.
Длинный поезд темным силуэтом тянулся вдоль первой платформы, книжные киоски были закрыты, а шторы в большинстве купе опущены. Все это для Роу было внове и в то же время чем-то знакомо. Стоило ему это увидеть, и в памяти стали всплывать знакомые образы. Это была та жизнь, которую он знал.
С платформы не было видно, кто сидит в поезде; ни одно купе не желало открывать своих тайн. Даже если бы шторы были подняты, синие лампочки все равно давали слишком мало света, чтобы разглядеть, кто под ними сидит. Роу был уверен, что Хильфе поедет в первом классе; будучи эмигрантом, он жил в долг, а как другу и советчику леди Данвуди ему полагалось путешествовать с шиком.
Он прошел по коридору первого класса. Народу в купе было немного – только самые храбрые владельцы сезонных билетов так поздно задерживались в Лондоне. Роу заглядывал в каждую дверь, встречая встревоженные взоры синеватых призраков.
Состав был длинный, и, когда он дошел до последнего вагона первого класса, носильщики уже захлопывали двери в начале поезда. Роу так привык к неудачам, что удивился, когда, отодвинув дверь, сразу увидел Хильфе.