Страница 18 из 47
– Он – мой старый друг, мама. – Кто-то поднимался по лестнице. – А зачем ты пришел, Артур?
– Попросить у тебя денег по чеку.
– Какая наглость! – сказала миссис Уилкокс.
– Я ведь ничего не знал.
– Сколько тебе надо, старик?
– Фунтов двадцать…
– У меня есть только пятнадцать. Бери.
– Ты ему не верь, – сказала миссис Уилкокс.
– По моим чекам платят, Генри знает.
– Можете сами сходить в банк.
– Он уже закрыт, миссис Уилкокс. Простите. Мне срочно понадобились деньги.
В комнате стоял маленький секретер в стиле королевы Анны, очевидно принадлежавший жене Генри. У всей мебели был какой-то непрочный вид, мимо нее было страшно пройти. Должно быть, хозяйке хотелось отдохнуть от спартанского уклада спортивной жизни. Продвигаясь к секретеру, Генри задел плечом серебряный кубок, и он покатился по ковру. В дверях появился толстяк в комбинезоне с белой каской в руке. Он поднял кубок и торжественно объявил:
– Процессия прибыла, миссис Уилкокс. Генри съежился у секретера.
– Форма у меня готова и лежит в передней, – сказала миссис Уилкокс.
– Не мог; достать знамя, – сказал дружинник ПВО, – а флажки, которые втыкают в развалины, будут неприлично выглядеть. – Ему мучительно хотелось показать смерть с праздничной стороны. – Весь отряд явился как один, мистер Уилкокс, кроме тех, кто на посту. Военная противопожарная служба тоже прислала делегацию. И спасательный отряд, и полицейский оркестр…
– Ах, если бы Дорис могла это видеть, – сказала миссис Уилкокс.
– Но она это видит, мадам, – сказал дружинник. – Я в этом уверен.
– А потом все вы, надеюсь, вернетесь сюда, – сказала миссис Уилкокс, жестом показав на бокалы.
– Да уж очень нас много. Пожалуй, ограничимся одной бригадой. Люди из спасательного отряда, в общем, и не рассчитывают…
– Пойдем, Генри. Нельзя заставлять этих добрых людей ждать. Неси форму. О господи, какой у тебя неприбранный вид! Ведь все на тебя будут смотреть.
– Не понимаю, почему мы не могли похоронить ее без этой суеты? – сказал Генри.
– Но ведь она героиня, – сказала миссис Уилкокс.
– Не удивлюсь, если ее наградят георгиевской медалью, конечно посмертно, – заявил дружинник. – Первая медаль в нашем районе, представляете, как это важно для отряда.
– Пойми, Генри, – сказала миссис Уилкокс, – она теперь не просто твоя жена. Она принадлежит всей Англии.
Генри двинулся к двери. Дружинник ПВО все еще смущенно держал в руке серебряный кубок, не зная, куда его поставить.
– Поставьте куда-нибудь, все равно, – сказал ему Генри.
Они вышли в прихожую, оставив Роу одного.
– Не забудь свою каску, Генри, – напомнила миссис Уилкокс.
Раньше Генри был человеком точным, а теперь утратил это свойство; все, что делало его тем, кем он был, больше не существовало; прежде казалось, что его натура состоит из двубортного жилета, длинных колонок цифр и жены, играющей в хоккей; лишившись всего этого, он потерял свою цельность.
– Иди ты сама, – сказал он матери. – Иди ты сама…
– Но, Генри…
– Его можно понять, мадам, – сказал дружинник. – Ничего не поделаешь, горе. Мы в отряде всегда считали мистера Уилкокса человеком душевным. Они поймут, – заверил он добродушно, подразумевая, по-видимому, отряд, полицейский оркестр и пожарную охрану.
Он дружески подтолкнул широкой ладонью миссис Уилкокс к двери и взял форму покойной. Какие-то черты прошлого вдруг проступили в безличном облике человека, одетого в комбинезон, – мирная профессия камердинера, а может быть, швейцара, выбегающего с зонтом под дождь, чтобы проводить посетителя от автомобиля до двери. Война похожа на дурной сон, где знакомые люди появляются в странном, устрашающем и несвойственном им обличье. Вот даже Генри…
Роу сделал неуверенное движение, чтоб последовать за ним; он понадеялся, что это напомнит Генри о деньгах. У него не было другой возможности их получить: ему больше не к кому было обратиться. Но Генри сказал:
– Давай их проводим и тут же вернемся. Ты ведь понимаешь, да? Я не вынесу, когда ее…
Они вышли вдвоем на мостовую у парка; процессия уже двинулась в путь; она сбегала, как маленький темный ручеек к реке. Стальная каска на гробу почернела и не отражала лучей зимнего солнца, а спасательная бригада шла не в ногу с отрядом ПВО. Все это выглядело как пародия на правительственные похороны, хотя, в сущности, это и были правительственные похороны. Ветер мел через дорогу бурые листья из парка, а выпившие люди, выйдя из трактира «Герцог Рокингемский» – он как раз закрывался, – снимали шляпы.
– Я же ей говорил, чтобы она не совалась, – повторил Генри. Ветер донес до них топот похоронной процессии. Они словно отдали ее народу, народу, которому она никогда не принадлежала.
Генри вдруг пробормотал:
– Ты уж извини меня, старик, – и пустился бежать. Он так и не надел каску; волосы у него седели; он быстро семенил по улице, теперь уже боясь, что не догонит. Он не хотел разлучаться с женой и с отрядом. Артур Роу остался один. Он перебрал в кармане оставшиеся деньги – их было совсем мало.
Глава седьмая
ЧЕМОДАН С КНИГАМИ
Когда вот так берут врасплох, сопротивление бессмысленно.
I
Даже если человек два года обдумывал, не покончить ли ему самоубийством, ему нужно время, чтобы на это решиться, то есть перейти от теории к практике. Роу не мог просто взять и кинуться в реку… К тому же его непременно оттуда вытащили бы. И все же, когда он смотрел, как удаляется похоронная процессия, он не видел другого выхода. Его хотят арестовать по обвинению в убийстве, а в кармане у него всего тридцать пять шиллингов. Он не смеет пойти в банк, а друзей, кроме Генри, у него нет; он, конечно, может подождать, пока Генри вернется, но холодный эгоизм такого поступка был бы ему отвратителен. Куда проще и менее противно умереть. На пиджак его упал побуревший лист – если верить приметам, это сулило деньги, но в поверье не говорилось, скоро ли он их получит.
Он зашагал по набережной к мосту Челси; был отлив, и чайки грациозно разгуливали по илистому дну. Бросалось в глаза отсутствие детских колясочек и собак; единственная собака в окрестности была явно бродячей; из-за деревьев парка, подергиваясь, выполз воздушный шар заграждения; его длинный нос повис над редкой зимней листвой, потом он повернулся грязным, потрепанным задом и полез выше.
Беда была не только в том, что у него нет денег; у него не было больше и того, что он звал домом, – убежища, где он мог бы спрятаться от знавших его людей. Он скучал по миссис Пурвис. Роу, бывало, считал по ней дни; стук в дверь, когда она приносила чай, отмечал еще один ушедший день, неприметно приближая его к концу – к гибели, прощению, возмездию или вечному покою. Он скучал по «Дэвиду Копперфилду» и «Лавке древностей»; теперь больше он не мог растрачивать свою жалость на вымышленные страдания маленькой Нелли, у жалости были развязаны руки, и она кидалась во все стороны.
Перегнувшись через парапет, в освященной веками позе самоубийцы, Роу стал продумывать детали. Ему хотелось привлечь к себе как можно меньше внимания; теперь, когда злость у него прошла, он жалел, что не выпил тогда ту чашку чаю, – неприлично пугать посторонних людей зрелищем собственной смерти. А ведь так мало способов покончить с собой, не оскорбляя глаз. Все было бы гораздо проще, если бы у него оставалось хоть немного денег.
Конечно, он мог бы отправиться в банк и отдаться в руки полиции. Вероятно, его тогда повесят. Но мысль о том, что его могут повесить за преступление, которого он не совершал, его бесила: если он покончит с собой, он накажет себя за преступление, в котором не виновен. Его обуревала первобытная идея возмездия. Он хотел подчиниться моральным нормам, он всегда этого хотел.
Люди считают убийцу чудовищем, однако сам он смотрит на себя как на обыкновенного человека – пьет за завтраком чай или кофе, а потом опорожняет желудок, любит почитать хорошую книжку, иногда предпочитая мемуары или путешествия романам, ложится спать в положенное время, заботится о своем здоровье, страдает от запоров, любит собак или кошек и даже имеет те или иные политические взгляды.