Страница 26 из 90
— Как? Откуда ему это известно? Что ты ему наговорил про меня? — Она вскипает при одной мысли об этом. — Боже мой, Бучино, кому, как не тебе, знать, что не подобает рассказывать никому о наших делах — тем более такому ядовитому пустозвону, как он. Пока я чахла в этой каморке, ты должен был хорошенько прочесать весь город. Как же ты упустил из виду такую крупную нечисть, как Аретино?
— Наверное, беда в том, что он не носит женского платья, — отвечаю я невозмутимо. — Гнев затуманил тебе разум. Ничего я ему не говорил. Мне и не нужно было ничего говорить. Пусть его бахвальство влиятельными связями — наполовину вранье, уже одно то, что тебя здесь никто не знает, свидетельствует о нашем бедственном положении.
— О-о! Уцелеть в римской резне, чтобы погибнуть от хулы склочного виршеплета! Мы этого не заслужили.
— Все не так плохо, как ты думаешь. Он говорил о тебе с нежностью. Наверное, он боялся, что ты погибла под обломками Рима. Он даже говорил, что мог бы помочь нам.
Она испускает протяжный вздох и качает головой. В конце концов, она всегда смотрит правде в глаза. Поверьте мне, не все женщины так быстро смиряются с неизбежностью.
— Не знаю, Бучино. С Аретино нужно быть настороже. Он хитрой лестью усыпляет ум, и можно поверить, что он твой друг. Но только перейди ему дорогу, и с его языка закапает яд гадюки. А что до его пера, то оно всегда обращено туда, где деньги. Наши «разногласия» — дело давнее, но я ни за что на свете не хотела бы хоть в чем-то быть ему обязанной.
Она замолкает на несколько минут.
— И все-таки ты прав, Бучино. Раз он здесь, выбора у нас не остается. А раз он знает, что мы здесь, нам лучше поторопиться, иначе пущенные им сплетни побегут впереди нас. Венеция до сих пор не знает обо мне лишь потому, что я сама не давала о себе знать. Но теперь я готова, и мы оба это понимаем. Что и говорить, наш дом стоит не на Большом канале, но если мы раздобудем волосы монахинь, приличные гобелены и прочее убранство, то этой длинноносой карге из окна напротив будет в чем покаяться на следующей исповеди.
Женщины — слабые сосуды, их соки чересчур холодны, а сердца отравлены неразумными чувствами, и потому они не могут равняться с мужчинами. Так утверждают все великие мыслители, начиная со святого Павла и заканчивая стариком-колодезником. Я же на это возражу, что им не посчастливилось встретить мою госпожу.
— Ты двужильна, как великая блудница, — говорю я, ухмыляясь. — И играешь на лютне, как ангел.
— А твоя лесть — как ведро помоев, — парирует она. — Надо было оставить тебя возле лавки того менялы, где ты кидал шары. Если бы…
— Знаю-знаю: если бы у него вместо карлика оказалась обезьянка, ты бы купила обезьянку. Хотя я сомневаюсь, что она привыкла бы к здешней воде быстрее меня.
Поздняя ночь постепенно превращается в раннее утро. Первый свет, проникая в комнату сквозь ставни, полосками ложится на пол, а я не спал так давно, что даже перестал ощущать усталость.
— О Господи, — зевает она, вытягиваясь на кровати. — Бу-чино, знаешь, чего мне больше всего не хватает? Еды. Я так изголодалась по вкусной еде, что, будь я до сих пор невинна, продала бы свою девственность за добрую тарелку сардин в сладкой апельсиновой подливке. Или за телятину в вишневом соусе «морелла» с кабачками, запеченными с мускатным орехом и корицей и…
— Нет! Лучше не телятину, а кабанину! С медом и можжевеловыми ягодами. И салат из эндивия с каперсами и пряными травами. А еще анчоусы — и свежие и соленые… А на десерт…
— Торт с рикоттой, яблоками и айвой…
— Персики в граппе.
— И марципаны.
— И под конец — засахаренные фрукты.
— О… О… — Мы уже изнемогаем от смеха. — Не могу больше — у меня слюнки текут.
Я вытаскиваю из кармана замызганный кулек и разворачиваю остатки засахаренных груш, которые купил на площади.
— На, попробуй. — Я сую ей лакомство. — Пусть снова встретятся под одной крышей лучшая куртизанка и лучший повар.
9
На следующее утро я встречаюсь на кухне с Корягой, чтобы договориться с ней о цене волос для моей госпожи. Помня о замечаниях Фьямметты, я всеми силами стараюсь быть любезным. Предлагаю Коряге угощенье, но теперь уже наша подозрительность взаимна: она отказывается и остается стоять около двери, подсчитывая стоимость материала и труда. Складывает она так же быстро, как и я, но после моих прикидок сумма оказывается больше, чем я ожидал. Впрочем, откуда мне знать, почем нынче головы монахинь? И все-таки мне очень не хочется расспрашивать ее напрямик.
— М-м-м… Выходит, обитель неплохо наживается на этой торговле волосами?
Я гляжу, как она наклоняет голову. Сегодня глаза у нее закрыты, а рот слегка приоткрыт, так что она немного похожа на дурочку.
— Эти деньги получает не обитель. Их получают монахини.
— Как это? Выходит, послушницы плохо знакомы с обычаями монастырей?
— Мне кажется, это вы плохо знакомы с обычаями Венеции, — отвечает она невозмутимо и сразу перестает казаться дурочкой. — Лучшие волосы поступают от самых богатых девушек. Деньги им нужны затем, чтобы шить красивые рясы и украшать свои кельи, следуя хорошему вкусу.
— Хорошему вкусу? А вы, выходит, можете отличить хороший вкус от плохого, да? — Проклятье. Эти слова сорвались у меня с языка быстрее, чем я успел сообразить, сколько в них жестокости.
Она вздыхает — чуть порывистее, чем раньше, но голос ее звучит по-прежнему ровно:
— Ну да, если я попадаю в комнату без мебели, с голыми каменными плитами, где пахнет потом и свиным салом, то сразу это чувствую. И совсем другое дело — помещения, где развешаны букетики лаванды, где звуки голосов смягчаются мягкими ткаными коврами и гобеленами. Наверное, вы из тех людей, что привыкли видеть одними только глазами. Когда отправитесь на Мерчерию, разыщите там торговца ковриками — качество товара определяет его слепая жена. Торговля у них идет бойко. — Она умолкает. — Сегодня вечером меня ждут в обители. Покупать мне волосы или нет?
Мне вдруг вспоминается моя любимая собака с сотами, полными пчел, в пасти. Черт ее подери! Как будто в комнату ворвался целый пчелиный рой. Я слишком долго жил рядом с такими женщинами, как моя госпожа, которые приучены очаровывать мужчин и даже свои колкости приправлять сладостью. Пожалуй, будь она зрячей, она бы видела, какое впечатление производят ее слова, и тогда, быть может, умерила бы свою резкость. Впрочем, она здесь не для того, чтобы заигрывать со мной. Да и я далек от этого.
— Вот.
Я развязываю кошелек и отсчитываю нужную сумму. Коряга слушает, как позвякивают монеты, наклонив голову, но, двинувшись ко мне, она вдруг задевает ножку стула. А я видел, что она вот-вот зацепится. Она спотыкается, но удерживает равновесие. Я замечаю, как она хмурится. Уличные сплетники болтают, будто она умеет примешивать проклятья к своим смесям трав и притираниям, и потому лучше не злить ее. Но нет, нас она не проклянет. Она получила от нас слишком много денег. Я подхожу к ней и вкладываю ей в ладонь холодные дукаты, но она пятится от меня, словно мое прикосновенье ее обожгло, однако монеты уже надежно зажаты в кулаке. Мне только померещилось или она снова чуть заметно улыбается? Насколько мне известно, всякий посредник немного наживается на каждой сделке, а здесь, в Венеции, все они — знатоки своего дела. А что мне еще вчера говорила о ней Мерагоза? Что, как бы благородно она себя ни вела, родилась она нищей, как шлюха, и что она охотно убила бы собственную бабку, если бы ей отвалили за это достаточно золота. Разумеется, Мерагоза злословит обо всех подряд, но верно и то, что когда промышляешь таким делом, как наше, то всегда найдутся голодные блохи, готовые присосаться к жирному телу, а мы пока слишком слабы и худосочны, чтобы позволить кому бы то ни было пить нашу кровь, так что следует держаться осмотрительно.
Что ж, если дело у нас пойдет на лад, то в скором времени мы уже не будем нуждаться в услугах Коряги.