Страница 19 из 54
Войти в спектр дисперсии объекта, в матрицу дистрибуции форм, это — сама форма иллюзии, возвращения к игре (illudere). Преодолеть идею значит отрицать ее. Преодолеть форму, значит перейти от одной формы к другой. Первое означает критическую интеллектуальную позицию, и часто позицию современной живописи, находящейся в борьбе с миром. Второе описывает сам принцип иллюзии, для которой у формы есть лишь одна судьба — иная форма. В этом смысле нам необходимы иллюзионисты, которые знают, что искусство и живопись конкретно суть иллюзии, т. е. нечто так же далекое от интеллектуальной критики мира, как и от собственно эстетики (которая предполагает уже рассудочную дискриминацию между прекрасным и уродливым). Которые знают, что всякое искусство — это обман зрения, обман жизни, как всякая теория — это обман чувств, что всякая живопись, далекая от того, чтобы быть выразительной (и претендующей на истинность) версией мира, состоит в раскидывании приманок там, где предполагаемая реальность мира достаточно наивна, чтобы поддаться на них. Точно так же, как и теория состоит не в том, чтобы иметь идеи (и следовательно, флиртовать с истиной), но в том, чтобы ставить ловушки, капканы, там, где чувства будут достаточно наивны для того, чтобы позволить поймать себя. Найти через иллюзию форму фундаментального соблазна.
Это деликатное задание не поддаться на ностальгический шарм живописи и остаться на той субтильной линии, которая имеет в себе меньше от эстетики, чем от ловушки, наследницы ритуальной традиции, которая, на самом деле, никогда не смешивалась с традицией живописи: с традицией обмана зрения. Это измерение по ту сторону эстетической иллюзии завязывается на форму иллюзии намного более глубинной, которую я назвал бы «антропологической» — чтобы обозначить ту генерическую функцию, которая напрямую сопряжена с функцией мира и его появления, через которую мир является нам еще до того, как приобретает смысл, до того, как подвергается интерпретации или репрезентации, до того, как становится реальным (это происходит позже и совершенно эфемерным образом). Не негативная и предрассудочная иллюзия иного мира, но позитивная иллюзия мира сего, оперативная сцена мира, символическая операция мира, жизненная иллюзия видимостей, о которой говорил Ницше — иллюзия как примитивная сцена, более ранняя, более фундаментальная, чем сцена эстетическая.
Область артефактов намного превосходит область искусства. Царство искусства и эстетики — это сфера конвенционального администрирования иллюзии, конвенции, которая нейтрализует бредовые эффекты иллюзии, нейтрализует как экстремальный феномен. Эстетика составляет род сублимации, покорения (с помощью радикальной иллюзии) мира, который в противном случае нас уничтожит. Это — изначальная иллюзия мира, другие культуры приняли ее жестокую очевидность, пытаясь привести к искусственному равновесию. Мы, представители современных культур, не верим больше в эту иллюзию мира, мы верим в ее реальность (что, естественно, является последней из иллюзий), и мы выбрали дорогу смягчения бури иллюзии через эту культивированную, послушную форму симулякра, через эстетическую форму.
У иллюзии нет истории. У эстетической формы она есть. Но поскольку у нее есть история, она ограничена временем. И без сомнений, именно сегодня мы присутствуем при исчезновении этой обусловленной формы, этой эстетической формы симулякра — в пользу безусловного симулякра, т. е. в пользу примитивной сцены иллюзии, где мы снова встречаемся с нечеловеческими ритуалами и фантасмагориями культур, предшествующих нашей культуре.
Перевод с французского А.Д. — журнал "KRISIS"
Культура
Виктор Мизано
Мир чреват нелиберальными симптомам
интервью с директором Центра Современного Искусства и главным редактором "Художественного Журнала" Виктором Мизиано
Элементы: Могли бы вы прокомментировать тезис о том, что красные якобы всегда политизируют эстетику, а коричневые — эстетизируют политику?
Мизиано: На страницах «ХЖ» появился текст "Фашизм как стиль", отчасти комментирующий ваш посыл, названная парадигма имеет прямое отношение к истории художественных практик, однако, вопрос в том, насколько сегодня совместимо художественное и политическое. Мы находимся в постисторической, как модно сейчас говорить, ситуации предельной размагниченности этих начал. Современная художественная практика лишена каких бы то ни было опор, находящихся вне ее самой, замкнута на внутреннюю игру с собственной атрибутикой. Она становится скучной, самодостаточной, лишенной социальной функции.
Элементы: Вытесняется на периферию?
Мизиано: Да, на окраину общественного процесса. Те или иные попытки вступить в диалог с красным или коричневым цветом сейчас носят достаточно декоративный характер. Идеология задавала сущностные смыслы любым практикам, вступавшим с ней в контакт, сегодня такого не получается. Центральная задача современного искусства — новый социальный проект. Необходимы новые аналитические тексты, серьезно отличающиеся от социального анализа конца 80-х начала 90-х годов, описывавшего постиндустриальное стабилизированное общество.
Элементы: Вы считаете современную ситуацию гораздо менее стабильной?
Мизиано: Безусловно.
Элементы: В таком случае как вы относитесь к разговорам Поппера и Фукуямы о конце истории и о чисто декоративных функциях будущего искусства?
Мизиано: Как замечал Жак Деррида, когда мне говорят о конце истории, у меня сразу возникает мысль — "зачем этому человеку это надо?" Это были очень симптоматичные теории, отразившие конкретный момент крушения идеологических опор в современном сознании. Я не думаю, что наше общество двинется по пути деидеологизации.
Элементы: Какова же тогда судьба нынешних арт-проектов?
Мизиано: Мне очевидна абсолютная неуместность художественной практики в современном обществе, ее неприкаянность, дотационность. Художники — социальное меньшинство, наряду с ветеранами, пенсионерами, инвалидами, они ничего социуму не дают. Конструктивная функция поглощена дизайном, который когда-то был рожден художественной практикой. Коммуникационная функция ушла в сферу артикулированных и необычайно креативных коммуникаций. Досуг занят массовой культурой. А те интеллектуальные сальто-мортале, которые рождает концептуализированная художественная среда, необычайно далеки от реальных развлекательных или созидательных практик.
Элементы: Как вы определяете отношения между интеллектуально наполненным искусством и массовым зрелищем, конфликт или индифферентность?
Мизиано: Скорее индифферентность. Когда-то можно было сказать, что достижения «Баухауса» или «Вхутемаса», Родченко или Пита Мондриана имели прямое отношение к массовому производству или к оформлению праздников. Сейчас образовалась пропасть между действующими художниками и, скажем, работой Грымова на телевидении, оформлением «жирных» журналов. С одной стороны, мы имеем проектное оформление реальности, с другой — узкий круг активистов, существующих на гранды, на закупки музеев, что тоже является формой дотации. Нужна серьезная и неординарная рефлексия, которая бы эту проблему решила. Возможно, то, что начиная с второй половины XIX века именуется "современным искусством" исчерпало себя как когда-то греческая трагедия, "амор фати", не вижу в этом ничего драматического. Но среди современных художников модно культивировать слепоту.
Элементы: То есть они отказываются претендовать на "нечто большее"?
Мизиано: По крайней мере, игнорируют серьезность проблемы. Многие говорят мне "Виктор, искусство всегда было на дотациях правителей и меценатов, деполитизация позволит наконец-то искусству стать самим собой". Это интеллектуальное малодушие. Безусловно, искусство не есть сфера непосредственного производства, оно обладает очень сильно завышенной прибавочной стоимостью, которая дается за счет эстетического коэффициента, оно валоризуется обществом не через потребительские инстинкты. Обозревая историю культуры XVIII–XIX века, вспоминая романтическую концепцию гения, становится очевидно — культура обладала колоссальной значимостью.