Страница 10 из 54
Представив себе такую успешную операцию, мы получаем картину строго тождественную «пост-истории» Бодрийяра. Иными словами, постиндустриальное общество породит совершенную пост-историю в том случае, если сумеет избавиться от вызова культуры.
Чем же отличается «постмодерн» Уэлша от этих двух уровней — от постиндустриального общества и пост-истории? Уэлш приводит в качестве основного критерия «оптимизм».
Смутное определение. Чей оптимизм? Оптимизм по какому поводу?
Здесь мы вынуждены обратиться к "новым правым", которые с энтузиазмом приняли сторону Уэлша. Они-то и объяснят нам истоки столь упорного желания выделить постмодерн в самостоятельную категорию.
На вызов «постмодерна» одними из первых среди интеллектуалов, причем с совершенно позитивным и оптимистическим отношением, откликнулись, европейские "новые правые" — Армин Мелер, Ален де Бенуа, Робер Стойкерс и т. д. Это вполне логично. Им показалось, что они "пересидели моедрн", т. е. оказались современниками той эпохи, когда, наконец, кончилась безраздельная доминация принципов и теорий, остававшихся на протяжении долгого времени неприемлемыми для "консервативных революционеров", отвергавших "современный мир", постулаты Нового Времени. Против концепции постмодерна выступили многие последовательные гуманисты, в частности, Хабермас, который распознал в этом "болезненный удар по великому проекту Просвещения". И естественно, симметричные (но с обратным знаком) реакции не могли не проявиться со стороны извечных противников Просвещения, "новых правых".
Робер Стойкерс убедительно показал, что в постмодерне увидели свой шанс представители той традиции, которая возникла несколько веков тому назад в качестве альтернативы картезианству и его проекту "mathesis universalis", предполагавшему полную рационализацию социального существования и, в частности, предельную униформность архитектуры. Эта тенденция, т. н. Gegen-Neuzeit, «контр-модерна», восходит к 1750 году, когда Руссо в своей речи раскритиковал механицизм Декарта, а Баумгартен в своей «Эстетике» потребовал "эстетической компенсации" нарастающему рационализму. От Вико и Руссо до Бодлера, Ницше и Готтфрида Бенна «контр-модерн» не ослаблял своей жесткой позиции относительно картезианского идеала. И последние наследники данной линии, как им казалось, дождались, наконец, своего часа, т. е. того момента, когда пафос модерна оказался полностью исчерпанным (причем, это стало очевидно не только его противникам, но и его сторонникам). Отсюда оптимизм "новых правых" при трактовке темы постмодерна, и стремление поддержать дефиниции Уэлша и других теоретиков, начиная с Амитаи Этциони, автора работы "Активное общество", где впервые употреблен сам термин «постмодернизм». Любопытно, что практически тождественный анализ содержания термина «постмодернизм» предложил и "новый левый" — Жан-Франсуа Лиотар, увидевший в данном явлении возможность преодоления механицизма и картезианства[2]. Этот факт означает, что не только "новые правые" имели основание для акцентировки положительного потенциала постмодернизма, вытекающей из специфики их собственной интеллектуальной преемственности «консервативной» традиции Gegen-Neuzeit. Мобилизованы были также и те левые мыслители, которые критически относились к современности с совершенно противоположной позиции, рассматривая картезианство как "рационалистический тоталитаризм" и типологическую основу "фашизма".
Как бы то ни было, намечается явная тенденция со стороны отдельной группы интеллектуалов, имевших претензии к «модерну», взять постмодернизм как позитивный инструмент для утверждения своей собственной истины в тех условиях, когда противоположная и ненавистная им позиция теряет видимость абсолютности, начинается раскачиваться, ставиться под сомнение, утрачивать убедительность и очевидность. Если в отношении "новых правых" их робкий оптимизм может быть определен вышеприведенный фразой — "пересидели модерн", то в случае "новых левых" уместно иное определение — "перепрыгнули тоталитаризм, заключенный в модерне", "сделали последний шаг к совершенной свободе". К этой "новой левой" линии оптимистического постмодерна примыкают и Фуко, и Делез, и Деррида, которые — каждый по-разному — видят в данном явлении измерение "новой свободы". Фуко — в последний период, характеризовавшийся разрывом с структурализмом — усматривал в постмодерне окончательный разрыв с "универсалистской парадигмой", т. е. со всеми эпистемологическими и идеологическими нормативами, которые претендовали на монополию, знание единого «кода» реальности. Взамен этого Фуко провозглашал начало эры нагромождения «различий», полную фрагментацию реальности, переход к высвобождению сущностной гетерогенности, несводимости вещей и существ.
Жиль Делез развил свою концепцию «ризома», кишащего хаоса непредвиденных наложений разнообразных эволютивных и инволютивных цепей. От лейбницевской «монады» Делез перешел к теории «номада», "кочевого блуждания реальности" по лабиринтам витальных эшелонов, несистематических и неожиданных различий и синтетических симультанностей. У Делеза нагляден вполне «левый» оптимизм "освобождения хаоса".
Деррида же обнаружил в том же явлении новые пути «дифференциации», которые отныне обладают не статически музейным, но динамическим характером, так как не могут быть постулируемы и классифицируемы.
Любопытно, что всех этих "оптимистов постмодерна" Хабермас, верный "диалектике Просвещения", обвинил в ренегатстве и чуть ли не в «фашизме», верно подметив, впрочем, совпадение энтузиазма у "новых правых" и "новых левых". Сам же он готов скорее причислить себя к "ортодоксальным левым", отрицающих постмодерн как угрозу возврата к пре-модерну. Но именно этот возврат действительно имели в виду Мелер, де Бенуа и Стойкерс, тогда как мысль постмодернистов с "нового левого" фланга обнаруживала, скорее, тревожный виток абсолютного нигилизма. Итак, подведем предварительные итоги. Существует оптимистическая версия постмодерна, основанная на традиции отрицания (или преодоления) модерна. Если эта традиция представлена как непрерывная линия у некоторых современных теоретиков "консервативной революции", то в случае "новых левых" она воплощается скорее в тенденции к "прогрессивному скачку вперед", за рамки развития, имманентно присущие эпохе модерна и распознанные как ограничительные рубежи. Поэтому существует тенденция противопоставлять «постмодерн» как проект, как интеллектуальное усилие, как «озарение», как стиль, как «активность» иным модальностям ультрасовременной эпохи, которые, в свою очередь, определяют пассивную, фоновую, «негативную» реальность, воплощенную в соответствующих концептах «пост-истории» и "постиндустриального общества".
Теперь все эти три понятия могут быть иерархизированы. Если рассматривать постмодерн как явление синонимичное и «гомологичное» пост-истории (Бодрийяра или Фукуямы) и постиндустриальному обществу, то мы можем говорить о "пассивном постмодернизме", "фоновом постмодернизме", "пессимистическом постмодернизме". Такой «постмодернизм» строго совпал бы с культурой, полностью рекуперированной технократическим гиперкапиталистическим проектом постиндустриального общества (об этом выразительно писал Арнольд Гелен). Совершенно очевидно, что нечто подобное явно существует и, быть может, является наиболее выразительным и бросающимся в глаза элементом нашей эпохи. С другой стороны, есть тенденция, напротив, разделять пост-историю и постиндустриальное общество, с одной стороны, и собственно, постмодернизм с другой, рассматривая их как антитезы, как полюса, как противоположности. В таком случае, пост-история и постиндустриальное общество будут синонимами негативных результатов именно «модерна», а постмодерн будет путем преодоления, новым проектом, нонконформистской стратегией, «заданием», «альтернативой». Такой «постмодернизм» можно определить как «активный», «оптимистический», «революционный», «субъектный». И именно на таком понимании сходятся между собой два наиболее радикальных — а это всегда интереснее — фланга современных интеллектуальных полей — "новые правые" и "новые левые". "Новые левые" видят в "активном постмодерне" пришествие освобождающего хаоса, "новые правые" — расчищение пространства для "строительства нового порядка" и "утверждения новой аксиологической структуры".
2
Уэлш называет себя "учеником и последователем Лиотара".