Страница 7 из 17
Кирюшкины жили в стороне, и без пальто к ним не побежишь. Кроме того, в этой большой семье хоть и бывали рады Вальке, но там каждый занят своим. Даже тетя Лиза не всегда могла уделить ему внимание.
К сапожниковой жене он шел и с жалобой и с вопросом. Ксюша терпеливо выслушивала, умела пожалеть тепло и просто.
Часто сама она жаловалась Вальке:
— Ты сирота, ты меня поймешь… — Валька очень не любил, когда она так говорила, но терпеливо слушал. — …А пока дома жила, — продолжала Ксюша, — баловали меня, очень даже баловали. Братец к весне маркизету купит. И отец… — тут она вздыхала, — …отец, правда, только книжки дарил. Принесет новую книжку и скажет: «Аксюнь, поезжай учиться…» Вот и поехала в Москву-столицу, выучилась… мужику подштанники стирать. Сама дура. Другая на моем месте училась бы, а я… маюсь с грешником с этим, на том и кончилась вся моя наука.
Наяночка, с холодами ночевавшая в комнате, лежала у Ксюшиных ног, без конца жевала и очень внимательно слушала, что говорят. Ее можно было гладить сколько хочешь, и она не отворачивала мордочки.
Валька поглаживал Наяночку, грустно смотрел на Ксюшины стоптанные туфли и всякий раз думал, что эти вот самые туфли ходили по Москве. Может быть, не раз прошли по улице Мархлевского. Может, проходили даже мимо Валькиного дома.
Как-то Валька спросил ее, где она была, но Ксюша не знала, зачем он об этом спрашивает, и, отмахнувшись, сказала:
— Ты лучше спроси, где меня только не было!
Глубокой осенью у Ксюши случилось несчастье.
Валька вбежал на крик. Ксюша лежала поперек кровати лицом вниз и стонала:
— Ю-ухим!.. Ю-ухим, братец ты мой!
Немного успокоившись, она рассказала, что ее младший брат Ефим во время шторма попал в аварию. Ефим остался жив, но ослеп — ему побило затылок.
Валька хотел расспросить поподробнее, но боялся, что Ксюша хуже заплачет.
Через некоторое время пришло второе письмо. Отец писал, что есть надежда вылечить Ефима. Как отлежится, отправят его в Москву, в больницу, тем более Ксюша там близко.
Скоро Ефима привезли. Ксюша неделями пропадала в Москве. Приезжала домой раз от раза все больше похудевшая. Первая операция Ефиму не помогла. Не помогла и вторая.
У Ксюши с Гришкой начались скандалы. Гришка не хотел, чтобы Ефим жил у них. А Ксюша плакала и говорила: «Нельзя везти его назад — утопится он в Волге. Сам говорит: «Не стану жить без глаз».
У Вальки холодела спина от таких слов. Как это без глаз? Что у него, дыры там, что ли?..
В конце концов Гришка махнул рукой и сказал:
— Делай как знаешь, пес с тобой, только потом не попрекай, что нужда и все такое… Она и будет нужда, когда с тобой больше лаешься, чем дело делаешь!
Валька не видал, как привезли Ефима, но с этого дня перестал ходить к Ксюше. Он боялся слепого.
Первый раз он увидел Ефима в спину. Ксюша вывела его погулять. Они шли очень медленно. Одной рукой он опирался на палку, другую положил Ксюше на плечо. Рядом с братом она была очень маленькая. Валька спрятался за бочку с дождевой водой и стал ждать, когдa они пойдут назад. И вот он увидел смуглого парня с очень злым лицом. «Ксюша, наверно, сумасшедшая», — подумал Валька и побежал в дом.
— Варвара Ивановна, скажите, пожалуйста, почему Ксюша говорит, что ее брат без глаз? У него же совсем целые глаза и он смотрит!
— Ох, и не говори! Что пользы с этих глаз, когда в них свету нет?
— Как?
— А так — бел свет ему теперь одна ночка темная.
— Неубедительно, — раздражаясь, сказал Валька. Он ничего не понял.
— А иди ты с богом, — огрызнулась бабка и передразнила — «Ни-у-би-дительно»! А что тебе убедительно? Горе это, к чему тут слова подбирать?
— А тогда зачем он не закрывает глаза? — приставал Валька.
— Все одно ему — что закрыты, что открыты.
— Ну, а солнце он хотя бы видит?
— В том-то и горе — не видит он солнышка. Хуже червяка в погребе его жизнь теперь, — снова запричитала бабка. Потом нахмурилась и топнула. — А ты чего привязался, как идол, славь те господи, зрячий!
Валька побежал во двор, закрыл глаза, поднял лицо к небу. Сквозь веки просвечивало солнце — горячее и красное.
«Очень странно», — подумал Валька.
Выплакавшись, Ксюша стала спокойнее, чем была раньше. Гораздо реже ругалась с Гришкой. Сердце ее теперь целиком было занято горем.
— Зашел бы, — сказала она как-то Вальке, — поговорил бы с человеком.
Валька тут же пошел с ней. Ксюша открыла дверь, шагнула в комнату. Валька медлил на пороге.
— Кто тут? — тревожно спросил слепой и повернул лицо к двери.
— Мальчик соседский, — ответила Ксюша, — я говорила тебе. Заходи! — И она ногой придвинула Вальке табуретку поближе к брату. — Садись.
Пока Валька шел к табуретке, он весь вспотел, потому что прямо на него смотрели большие, очень блестящие голубые глаза. Вальке стыдно было смотреть в эти глаза, и нельзя было отвернуться — он может обидеться ведь…
Валька бесшумно вышел из полосы взгляда и с ужасом увидел, что Ефим продолжает смотреть в то место, где Валька только что стоял. А лоб у слепого был наморщен весь, будто не может он чего-то вспомнить и сильно мучается от этого.
Выручила Ксюша: она спросила про Катьку, и Валька принялся тараторить про ее капризы.
Ксюша благодарно улыбалась. Ефим слушал странно, как будто и слушает и в то же время что-то без конца читает на потолке. У него все время передвигались зрачки из угла в угол.
На коленях, ладонями вверх, беспомощно и праздно лежали его загорелые руки. Валька украдкой рассматривал их. Руки были красивые и очень чистые. А там, где начинались пальцы, одинаковыми бугорками торчали желтые мозоли. Про себя Валька решил, что потом, когда они лучше познакомятся, обязательно спросит, отчего у него такие мозоли.
Скоро Вальку позвали обедать, и он с радостью удрал от Ксюши. Ему было и любопытно и страшно.
С этих пор он стал забегать к ней.
Однажды Ксюша уговорила его ужинать с ними. Валька согласился. Ефим почему-то ни с кем не разговаривал. Только отзывался, если Ксюша что спросит.
Сели за стол. Валька уже без страха смотрел на Ефима. Он убедился, что, хотя они как будто и смотрят друг на друга, взгляды их все-таки не встречаются.
Валька следил за каждым движением слепого и удивлялся: Ефим ел куда аккуратнее Гришки, ничего не проливал, не капал и не опрокидывал, даже не шарил по столу руками. Правда, Ксюша все время пододвигала ему то хлеб, то кружку с молоком и как бы между прочим говорила: «Пей молоко, пока не остыло». И Ефим брал кружку с молоком.
На следующий день Валька подождал, пока бабка уйдет, сел к столу, закрыл глаза и попробовал так завтракать. И ничего особенного — он только раза два подглядывал и потом без ошибки находил стакан, хлеб, соль. Он жевал с закрытыми глазами и думал: «Если хорошенько поупражняться, можно привыкнуть, ничего такого страшного нет. Вот ходить с закрытыми глазами, наверно, труднее — можно куда-нибудь провалиться».
Вечером, оставшись один, он погасил свет, закрыл глаза и стал ходить по комнате. Больно ударившись несколько раз, он очень разозлился на себя и поэтому, когда зажег свет, даже и не вспомнил про слепого, а когда вспомнил, не захотел об этом думать.
Как-то днем, когда во дворе у Ксюши никого не было, Валька увидел на крыльце Ефима. Он был один. В правой руке палка, в левой зачем-то топор. Ощупывая палкой дорогу, Ефим прошел через двор к поленнице, взял несколько распиленных чурбаков. Один из них поставил на попа, погладил ладонью, потом приставил к нему топор и, приподняв его, коротким и сильным движением ударил. Половинки отлетели далеко. Ефим пошарил палкой подле — не нашел. Постоял. Вытер ладонью лоб и шею и вдруг со страшной злостью отшвырнул топор и пошел к дому. Шел медленно. Голова была опущена низко.
Валька подбежал к Ефиму и виноватым голосом сказал:
— Давай вместе колоть. Я буду подносить полешки.