Домби и сын

— Вы знаете нашу истсрію, — исторію двухъ братьевъ въ связи съ несчастнымъ джентльменомъ, о которомъ вы говорите съ такимъ искреннимъ, благороднымъ участіемъ… Теперь, послѣ жизни, какую мы вели въ продолженіе столькихъ лѣтъ, я и мой братъ не имѣемъ никакой нужды въ деньгахъ, между тѣмъ какъ доходы наши слишкомъ огромны. Понимаете ли, о чемъ я хочу васъ просить.

— Нѣтъ, моя милая миссъ, не совсѣмъ!

— Нечего говорить о моемъ покойномъ братѣ. Если бы покойникъ зналъ, что мы намѣрены сдѣлать… но вы понимаете меня. О живомъ братѣ считаю нужнымъ сказать только то, что онъ, по собственной волѣ и по глубокому сознанію своего долга, рѣшился выполнить намѣреніе, которое требуетъ вашего неизбѣжнаго содѣйствія.

Миссъ Гэрріетъ опять подняла глаза, и м-ръ Морфинъ сдѣлалъ новое наблюденіе, что она была прекрасна въ своемъ лучезарномъ восторгѣ.

— Сэръ, это дѣло требуетъ глубокой тайны. Ваша опытность и познанія укажутъ на необходимыя средства. Можно, напримѣръ, навести м-ра Домби на догадку, что неожиданно спасены какіе-нибудь непредвидѣнные источники его доходовъ, или, что ему, какъ честному человѣку, оказываютъ этимъ невольную дань уваженія торговые дома, съ которыми онъ велъ продолжительныя связи, или какой-нибудь заимодавецъ вздумалъ уплатить ему старый долгъ. Средствъ много, и я увѣрена, вы изберете самыя лучшія. Въ этомъ-то и состоитъ одолженіе, о которомъ я пришла васъ просить. Вы будете такъ добры, что не станете говорить объ этомъ Джону, который хочетъ, чтобы всѣ эти распоряженія были сдѣланы тайно и безъ малѣйшихъ одобреній, которыя бы относились собственно къ нему. Мы сбережемъ для себя весьма незначительную часть этого наслѣдства, предоставляя его м-ру Домби, который въ такомъ случаѣ будетъ счастливъ и спокоенъ на всю свою жизнь. Позвольте быть увѣренной, что вы не станете объ этомъ часто говорить даже со мною, и что наща общая тайна будетъ погребена въ вашемъ сердцѣ.

Слезы радости достойнымъ образомъ заключили эту рѣчь, внушенную благороднѣйшимъ сердцемъ, какое когда-либо существовало на землѣ. Ея брать смываетъ навсегда позорное пятно, которымъ заклеймилъ свою жизиь, какъ же не порадоваться его сестрѣ? Вотъ почему лучезарный восторгъ озаряетъ прекрасное чело дѣвицы Каркеръ.

— Милая Гэрріетъ, — сказалъ Морфинъ послѣ продолжительнаго молчанія, — я вовсе не былъ приготовленъ къ этимъ рѣчамъ. Вы желаете, если не ошибаюсь, удѣлить и собственную часть отъ наслѣдства, которое досталось на вашу долю, такъ ли я васъ понялъ?

— О да, какъ же иначе? Мы такъ долго жили вмѣстѣ, раздѣляя радость и горе, труды и заботы. Наши мысли, надежды и желанія всегда были общія, и мы все дѣлили пополамъ. Какъ же мнѣ отказаться отъ удовольствія быть его соучастницей въ этомъ великодушномъ поступкѣ?

— Избави меня Богъ оспаривать ваше намѣреніе!

— Стало быть, мы можемъ положиться на вашу дружескую помощь? конечно, конечно, я не сомнѣвалась.

— Миссъ Гэрріетъ, я былъ бы дурнымъ человѣкомъ… то есть, я дурной и теперь, но былъ бы еще хуже, если бы не поспѣшилъ отъ всего сердца предложить полную готовность къ вашимъ услугамъ. Да, я принимаю всѣ ваши условія и клянусь честью, ничто въ свѣтѣ не вырветъ y меня вашей тайны. Итакъ, если м-ръ Домби дѣйствительно будетъ доведенъ до крайности, неизбѣжной въ его положеніи, то я съ полною охотой принимаю на себя привести въ исполненіе великодушный планъ, на который вы и братъ вашъ Джонъ рѣшились съ общаго согласія.

Она подала ему свою руку и поблагодарила.

— Миссъ Гэрріетъ, — сказалъ онъ, удерживая ее, — говорить вамъ о достоинствѣ великой жертвы, или, правильнѣе, самоотверженности, на которую вы рѣшились, было бы дѣломъ празднымъ и большою дерзостью съ моей стороны. Совѣтовать вамъ внимательнѣе обсудить и обдумать свой планъ — было бы опять безразсудно и дерзко. Я не имѣю никакого права останавливать или ограничивать великій конецъ великой исторіи неумѣстнымъ представленіемъ своихъ собственныхъ соображеній и разсчетовъ. Смиренно склоняю голову передъ вашей довѣрчивостью, счастливый и довольный сознаніемъ, что она происходитъ отъ высшаго и чистѣйшаго источника вдохновенія. Скажу только одно: я — вашъ вѣрный управитель, и если бы мнѣ предоставили выбирать свое положеніе въ свѣтѣ, я бы хотѣлъ только остаться избраннымъ вашимъ другомъ и ничѣмъ болѣе.

Она поблагодарила опять отъ чистаго сердца и пожелала ему покойной ночи.

— Очень вамъ благодарна, м-ръ Морфинъ. Я не прямо домой. Мнѣ надобно еще сдѣлать визитъ. Не угодно ли вамъ пожаловать завтра?

— Съ большимъ удовольствіемъ; завтра я приду. A между тѣмъ я подумаю, какъ лучше взяться за ваши дѣла. Вы, конечно, сами будете думать о нихъ, милая Гэрріетъ, и… и… могу ли надѣяться, что въ связи съ ними подумаете немножко и обо мнѣ?

Онъ проводилъ ее до кареты, стоявшей y вороть. Не будь его хозяйка глуха, какъ тетеревъ, она бы пременно услыхала бы, какъ м-ръ Морфинъ, взбираясь къ себѣ наверхъ, бормоталъ про себя, что всѣ мы исчадія привычки, и что самая скверная привычка — оставаться до старости холостякомъ.

Онъ взялъ віолончель, лежавшую на софѣ между двумя стульями, и усѣлся на свое прежнее сѣдалище, не спуская глазъ съ порожняго стула, который стоялъ передъ нимъ. Инструментъ не замедлилъ издать звуки нѣжные, патетическіе и сладостные до чудовищной степени совершенства; но эта музыкальная экспрессія ровно ничего не значила передъ выраженіемъ, которое м-ръ Морфинъ сообщилъ своему лицу, умиленному и разнѣженному до того, что онъ не разъ принужденъ былъ прибѣгать къ обычному врачеванію капитана Куттля и растирать свой носъ рукавомъ изношеннаго сюртука. Но мало-по-малу лицо его прояснилось, глаза осмыслились, и віолончель начала издавать гармоническіе звуки одной изъ національныхъ пѣсенъ, гдѣ важнѣйшую роль играетъ, такъ называемый, "гармоническій кузнецъ", который нѣсколько сродни камаринскому мужику. Эта пѣсенка повторилась нѣсколько разъ сряду, и віолончель, въ связи съ порожнимъ стуломъ, оставалась до глубокой полночи единственнымъ товарищемъ стараго холостяка.

Когда Гэрріетъ оставила жилище м-ра Морфина, кучеръ ея наемной кареты принялся разъѣзжать по грязнымъ переулкамъ и закоулкамъ одного изъ лондонскихъ предмѣстій, пока, наконецъ, не выѣхалъ на какую-то площадку, гдѣ торчало нѣсколько старыхъ домовъ, расположенныхъ между садами. Здѣсь онъ остановился y одной садовой калитки, и Гэрріетъ, очевидно, привыкшая къ этимъ путешествіямъ, вышла изъ кареты.

Вскорѣ на звонъ колокольчика явилась женщина пожилыхъ лѣтъ, съ унылымъ и болѣзненным ь лицомъ, съ глазами, поднятыми кверху, и съ головою, опущенною внизъ. При видѣ Гэрріетъ, она сдѣлала болѣзненный книксенъ и черезъ садъ провела ее въ домъ.

— Здравствуйте, м-съ Виккемъ. Какъ ваша больная? — спросила Гэрріетъ.

— Плохо, матушка, плохо. Я ужасно боюсь. Она, видите ли, сударыня, съ нѣкоторыхъ поръ напоминаетъ мнѣ Бетси Джанну моего дяди, — заключила м-съ Виккемъ, испуская болѣзненный вздохъ.

— Въ какомъ отношеніи? — спросила Гэрріетъ.

— Да во всѣхъ, матушка. Разница лишь та, что Бетси Джанна умирала ребенкомъ, a эта ужъ большая.

— Но вы сказали мнѣ прошлый разъ, что ей гораздо лучше. Стало быть, еще можно надѣяться, м-съ Виккемъ.

— Не говорите, матушка. Надежда хороша для тѣхъ, кто не видалъ кручины въ своей жизни, a я на своемъ вѣку довольно натерпѣлась и наглядѣлась всякой всячины, сударыня моя. О, вы еще не знаете, что такое всякая всячина: это, съ позволенія сказать, такая подлая вещь, что Боже упаси!

— Вамъ надобно стараться быть веселѣе.

— Благодарю васъ, матушка. Если бы еще и оставалась какая веселость въ моей головѣ, — вы извините, что я откровенничаю, — такъ я потеряла бы ее въ одни сутки въ этомъ скаредномъ мѣстѣ. Скука такая, хоть бѣги изъ дому! Впрочемъ, я никогда не видала красныхъ дней. Одно житье въ Брайтонѣ за нѣсколько лѣтъ передъ этимъ укоротило, я думаю, мою жизнь на цѣлый десятокъ годовъ.

Въ самомъ дѣлѣ, это была та самая м-съ Виккемъ, которая въ старые годы замѣнила бѣдную Полли въ званіи няньки маленькаго Павла, и которая подъ благодатной кровлей м-съ Пипчинъ дѣйствительно натерпѣлась всякой всячины. Превосходная старая система, утвержденная на древнѣйшемъ похвальномъ обычаѣ удалять отъ общества скучнѣйшихъ и безполезныхъ членовъ, назначая имъ весьма комфортныя должности филантропическаго свойства, доставила м-съ Виккемъ возможность утвердиться и усовершенствоваться въ званіи сидѣлки и вмѣстѣ няньки, въ званіи, которое, какъ нарочно, изобрѣтено для ея особы.