Страница 12 из 66
– Такова жизнь, – тихо обронила Джемма.
– А теперь, – повысила голос Харриет, – я хочу видеть унижение Вильерса! И больше ни о чем не могу думать! Я обязана выполнить свой долг перед памятью Бенджамина! И только потом начать новую жизнь. Иначе невозможно, Джемма.
Джемма ободряюще сжала руку подруги.
– Бенджамин ушел навсегда. Твоя новая жизнь уже началась.
– Пожалуйста!!!
Джемма немного помолчала.
– Я бы не стала делать этого только из-за проигрыша. Вполне могу понять разочарование и стыд Бенджамина, уступившего победу противнику. Сама я никогда не смогла бы покончить с собой из-за этого, но хорошо представляю, что испытывал Бенджамин. Однако Вильерс тут ни при чем. Уверяю, Харриет, тут нет его вины. Это шахматы. Игра есть игра.
– Ненавижу шахматы! – заявила Харриет бесстрастно, но с полным внутренним убеждением.
– Я сделаю это, потому что только последний подонок мог оставить тебя одну на улице, наговорив перед этим всяких гадостей. Никто не смеет сотворить такое с моей подругой и остаться при этом безнаказанным. Единственная проблема заключается в том, что тут необходимо быть крайне осмотрительными и действовать осторожно.
– Но почему? Предпочитаю, чтобы его опозорили на весь Лондон.
– Вспомни! Я же сказала тебе, что Роберта отчаянно влюблена в Вильерса, – пояснила Джемма. – Она преисполнена решимости выйти за него, и я пообещала ей помочь.
– Но как, спрашивается, тебе удастся уничтожить его и в то же время заставить жениться?! – почти заплакала Харриет, заламывая руки.
Но Джемма широко улыбнулась:
– Да ведь одно совсем не исключает другого, не находишь? И я обожаю решать запутанные проблемы. Первым делом необходимо пригласить его на бал.
– Но Вильерс и Бомонт в ссоре! Они даже не разговаривают! Вильерс не придет.
– Придет! – отмахнулась Джемма. – Предоставь это мне. Итак, ты приедешь?
– Не обидишься, если я откажусь? Передать не могу, каким кошмаром стала моя жизнь после смерти Бенджамина! Все взирают на меня с сочувствием, если не считать людей, уверенных, что это я довела его до самоубийства. Леди Лейкок обожает твердить, что Бенджамин был жизнерадостным ребенком, чем неизменно доводит меня до слез.
– Придется решить и это, – постановила Джемма.
– Решить, как мне жить дальше? В другой раз, – пробормотала Харриет.
– Разумеется, но ты должна завтра утром явиться на военный совет.
– Пожалуйста, Джемма, может, лучше не нужно? Я обещала, что вернусь в деревню при первой же возможности.
– Кому ты обещала? Ты должна провести здесь несколько месяцев. Весь лондонский сезон. И должна хорошенько подумать насчет нового замужества. Не можешь же ты вечно оставаться засушенной вдовушкой?
– Знаю, – согласилась Харриет и, поспешно сменив тему, повторила: – Все же я не думаю, что ты сможешь заставить Вильерса приехать в этот дом.
Джемма только улыбнулась.
Глава 5
Ничего не скажешь, жизнь с отцом вовсе не способствовала превращению молодой девушки в светскую львицу и знатока моды. Роберта охотно это признавала. И дело было не в деньгах: отца никак нельзя было назвать бедняком, мало того, она подозревала, что он очень богат. Но при этом совершенно не принимал в расчет мечты дочери о Лондоне, балах, любви, замужестве…
– Но, папа, – возражала она за ужином, – не хочешь же ты, чтобы я жила с тобой всю жизнь?!
– Это мое самое горячее желание! – повторял он, расплываясь в сияющей улыбке. – И твоя критика, хоть временами и резкая, часто помогает мне совершенствовать мое искусство! Ты очень много сделала для меня. В будущем тебя прославят, как музу маркиза Уортона и Малмсбери.
– Папа, – уговаривала она (ибо вариации этой темы повторялись в течение многих лет), – я вовсе не хочу появляться на страницах учебников истории в качестве твоей музы и ненавижу составлять каталоги твоих произведений!
Иногда Роберта добавляла, что терпеть не может критиковать поэзию, но это зависело от того, когда именно она в последний раз в пух и прах разносила очередное творение отца.
При этих словах лицо маркиза превращалось в маску трагедии. Далее следовала патетическая тирада о змее, в которую превратилось его единственное дитя. Если же Роберте требовалось новое платье, отец никогда не отказывал, но соглашался платить только деревенской портнихе миссис Партнелл.
– Если мы не дадим ей работу, что делать бедной женщине? Как ей заработать на хлеб себе и своим детям? – объяснял он.
Одна из несчастных особенностей миссис Партнелл заключалась в том, что подкладку для рукавов она упорно делала из грубого белого полотна, и из-за бесчисленных огрехов в шитье подкладка обычно выбивалась наружу.
Стоит ли удивляться, что лица горничных-француженок исказились ужасом при виде туалетов Роберты? Одно из ее платьев когда-то было сшито по французской моде, но миссис Партнелл ухитрилась вырезать широкие складки сзади и с помощью тесемок приподняла юбки по бокам. В результате получился дурно сидевший на Роберте полонез.[4] Когда девушка стала сокрушаться по поводу поехавшей вверх талии, миссис Партнелл срезала корсаж и заменила его другим, из любимого ситца цвета дыни, сидевшим еще хуже. Судя по пронзительным воплям французской модистки, Роберта была права, предполагая, что темно-красный шелк не сочетается с ситцем цвета дыни.
Уже через две секунды она была раздета до сорочки, а «шедевр» миссис Партнелл валялся в углу.
– Для нищих, – пояснила Брижитт, камеристка Джеммы. – Никто из нас не унизится до того, чтобы это надеть.
Остальные две горничные жизнерадостно поддакнули камеристке. Девушки предъявляли на всеобщее обозрение платье за платьем, которые потом со всеми подобающими церемониями относили обратно в гардеробную Джеммы, по мнению Роберты, битком набитую атласами и шелками. Дело в том, что Брижитт имела строжайший приказ от самой герцогини, состоявший в том, что ее подопечная должна выглядеть полным воплощением невинности.
Но платья Джеммы вот уже полчаса путешествовали туда и обратно, и постепенно становилось ясно, что очень немногие из них способны придать Роберте невинный вид.
И эти немногие после примерки быстро потеряли всякую претензию на невинность, хотя сама Роберта считала их изысканными и элегантными. Мельком поймав свое отражение в зеркале, она едва не задохнулась от радости. Больше она не походит на убогую провинциальную мышь! Она настоящая красавица!
Образ герцога Вильерса, стоявшего перед ней на коленях, проплыл перед глазами, вызвав приятное головокружение.
– Вы слишком щедро одарены спереди, – заметила Брижитт, мигом рассеяв видение.
Роберта уставилась на грудь. Никакого сравнения с обнаженным украшением стола!
– Превосходно! – поспешно заверила Брижитт. – Мужчины обожают груди. Много грудей!
Поскольку Брижитт скорее всего вовсе не хотела сказать, что мужчины предпочитают женщин с несколькими парами грудей, Роберта приняла ее слова за комплимент.
К несчастью, ее «много грудей» делали большинство туалетов Джеммы совершенно неприемлемыми. Грудь рвалась из выреза корсажа самым «чувственным», по мнению Брижитт, образом. Какая уж тут невинность! И вдруг камеристка хлопнула в ладоши.
– Белый шелковый муар! – объявила она. Последовали оживленные переговоры. Одна из горничных вспомнила, что Джемма считала платье унылым.
– Это именно то, что нужно! – решила Брижитт.
– Да, но… – расстроилась Роберта, но на нее уже никто не обращал внимания. Впрочем, как и на остальные ее замечания.
Конечно, платье оказалось прелестным, вышитым крохотными цветочными букетиками, словно разбросанными по ткани прихотливым ветерком. И грудь не так откровенно выглядывала в треугольный вырез корсажа, потому что он был отделан белой кружевной оборкой. Узкие рукава заканчивались роскошными воланами из белого кружева. Платье было на редкость элегантным, но Роберта подумала, что Джемма права. Оно унылое.
4
Женский костюм XVIII века.