Страница 10 из 43
Славное море Плещеево,
Детский бассейн Петра...
Шито иголкой Кощеевой
Светлое наше вчера.
И, на бессмертье нанизаны,
Пасынки лютой зимы,
Узкими бродим карнизами
Мимо сумы и тюрьмы.
Вот потому-то с тобою мы,
Не оттрубив двадцать пять,
В лодке житейской пробоины
Настрополились латать —
Рюмкой ночной, разговорами,
Дымом, солёной звездой...
Но лишь такими просторами
Да изумрудной водой,
Только полями да чащами,
Да шепотком камышей
Можно заделать свистящую
Дырочку в русской душе...
МАНДАРИНОВЫЙ МЕСЯЦ
Скучен мир, как любовь за лавэ.
Может быть, на извозчике — к Анне?
Вечер. Ветер свистит в голове.
Заседает "Парламент" в кармане.
Олигархи летят в Куршавель.
Я "Крушовице" пью на Арбате.
Чу! Шевелится вкусный щавель
в моей запертой умной палате.
В этой предновогодней стране
сотни лет — мандариновый месяц.
Душу, слякоть дорожную, мне
дни прохожие медленно месят.
Взгляд, обычно потухший, у них
от предчувствия ярок настолько,
словно праздник шутов и шутих —
от вселенской печали настойка.
Скоро всем нашим шведам отсель
погрозим мы бокалом шампанским!
Ёлки-палки, метель-карусель
да над Спасскою бубен шаманский...
Сергей КУЗНЕЦОВ (Москва)
ДЕРЕВО ИЗ ДЕТСТВА
Когда смотрел на яблоню антоновскую
Жила в родительском саду с руками поднятыми
Я вспоминал огромные плоды, Любовь Милосскую,
Ивана Бунина, придумывал кривые корни.
Была привязана к стволу тугая проволока
На ней белье сушили мы лет двадцать.
Рожала яблоки высокая антоновка
И заставляла их о землю разбиваться.
Весной я убирал плоды гнилые, черные
Для общей красоты двора и чистоты лилейника.
И размышляя о кубанском голоде
30-х, переоценивал И.Сталина, и Ленина.
Тогда антоновку только вкопали в землю,
А бабушка моя, мать моей мамы,
Похоронила шестерых своих детей
И трех еще перед войною нарожала...
В семье я самый поздний сын и внук.
Родился — сам уже был дядей.
Антоновка испытывала звук
Хрипой и быстрый, плачуще растяжный.
В сплетенье солнечном росло дупло,
И красногрудые там птицы жили.
Украли проволоку давно.
Спилили дерево после Воздвижения.
БЕСПРИЗОРНИК
На площади Победы, у Вечного огня,
лежал беспризорник Ефим.
Озвучивал огонь ночной ноябрь.
В жизни парня четырнадцать зим.
- Ты откуда? — Я из Москвы.
- Хочешь куплю тебе круассан?
Не молчи, чей ты сын?
Ты всегда путешествуешь сам?
И ни слова — лишь черный взгляд,
отобранный у старой дворняжки.
Он покупку так и не взял.
От холода свернулся калачиком.
Я оставил пакет у огня,
на плите мемориальной.
Двенадцать каменных солдат
свою тяжесть держали.