Страница 15 из 32
Я видел как-то там восхищенных студентов-медиков, зашедших из расположенной рядом с галереей Мариинской больницы. Они с радостью обсуждали картин, — на одной из которой насиловали маленькую девочку, а на другой икона была измазана красной краской, выдаваемой за кровь…
Я вслушался в разговор этих молодых людей, и понял, что один из них — будущий хирург. Именно у него была в руках книжка современного автора (я листал ее раньше и узнал по обложке), в аннотации которой было написано: "Своими удивительными фразами автор доводит читателя до полубезумия". И это — цель искусства? А вторую половину до полного безумия составят картины, которые смотрит будущий хирург?
А ведь очень скоро он возьмет в свои руки скальпель…
Пора понять наконец, что литература — это не средство самовыражения, а огромная ответственность.
И наш журнал старается об этом напомнить.
Материал подготовил Владимир ВИННИКОВ
Роман Всеволодов
ДЛЯ ЧЕГО НУЖНА ЛИТЕРАТУРА?
…В начале перестроечного времени Запад стал активно поддерживать тех русских авторов, которые стремились отойти от "презренного реализма", — они получали славу, уезжая на Запад и возвращались потом на родину победителями на коне. Только многие до сих пор не понимают, что конь этот — Троянский.
Не о славе русской литературы заботились западные слависты. Популярностью своей авторы, вознесшиеся на гребне перестройки, обязаны холодной войне между Россией и западными странами. Ведь в эпоху перемен подлинная литература может дать силы и надежду человеку… Ю.Нагибин вспоминал о том, как ехавший в автобусе человек возмущался, держа в руках непонятную ему книгу: "Есть же общее для всех. Люди о многом договорились. Это вот автобус, а не птичья клетка. И мы сидим, а не штопаем носки. Авангардисту же автобус свободно может представиться птичьей клеткой, и птицей, и его покойной бабушкой. Меня интересует мир, о котором договорились, который назвали. Он меняется, усложняется, куда-то движется. Мне в этом мире жить. И я хочу, чтобы литература помогла мне. Наверное, для этого она и существует". Конечно, гораздо лучше, если книги будут вызывать и так уже у обессиленного народа недоумение и состояние беспомощности, как будто в осажденном городе издаются книги уже на языке другого государства.
Прошло время, когда заумные рассуждения и искусственно осложняемая для простого восприятия проза печатались лишь в самиздатовских журналах. В семидесятых-восьмидесятых годах в эти журналы так называемые "интеллектуалы" играли, как дети играют в солдатиков. Время прошло, но так и не повзрослевшие писатели-интеллектуалы хотят убедить всех в том, что их опыт игрушечных боев дает им право руководить настоящей армией. Только раньше они "воевали" за "только им известные истины", — теперь они ими торгуют, всё больше презирая народ, который порой не хочет отдавать свои деньги за сомнительные литературные поиски, в которых и сам автор-то порой ни черта не разберет.
С.Довлатов вспоминал о том, как они с коллегой-журналистом Э.Бушем увидели объявление: "Срочно требуются кочегары". Объявление было встречено с радостью. "Это то, что надо! Давно пора окунуться в гущу народной жизни! Ближе к природе! Ближе к простым человеческим радостям! Долой метафизику и всяческую трансцендентность!" Воодушевленных журналистов, решивших отдохнуть душой, устроившись на работу в котельной, встретил инструктор, представивший им будущих коллег: "Олежка, например, буддист. Последователь школы "дзен". Ищет успокоения в монастыре собственного духа… Худ — живописец, левое крыло мирового авангарда. Работает в традициях метафизического синтетизма. Рисует преимущественно тару — ящики, банки, чехлы… Цикл называется "Мертвые истины". Ну, а я — человек простой. Занимаюсь в свободные дни теорией музыки. Кстати, что вы думаете о политональных наложениях у Бриттена?" Буш тут же потащил Довлатова прочь из котельной: "Это не котельная! Это, извини меня, какая-то Сорбонна! Я мечтал погрузиться в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к живительным сокам… А тут?! Какие-то дзен-буддисты с метафизиками! Какие-то блядские политональные наложения! Короче, поехали домой!" Нынешняя литература вышла из таких котельных. Бывшие кочегары правят бал. В конце двадца- того столетия оборвались передаваемые из века в век традиции русской реалистической литературы. Во главе литературных журналов и всевозможных литературных организаций встали те самые люди из "котельных Сорбонн"…
Молодые, начинающие писатели с трепетом ждут ответа от редакций литературных журналов. Публикация в них — признание литературной состоятельности. Ответа не приходит (ни одна редакция теперь не тратится на конверты), и писатель начинает листать журналы, пытаясь понять, кого же в них печатают и как надо писать, чтобы быть опубликованным. Таким образом, мерилом вкуса становится "элитарная проза", которая непереводима на язык народа. Никто не стает читать "Новый мир" или "Знамя" в метро. Эти и подобные им журналы похожи на анатомический театр, в котором препарируют Слово. Оно там — не живое. Оно не дышит и не отзывается эхом в сердце, оно нужно лишь для опытов "писателей-вивисекторов". Русский язык уже перестает быть материей, из которой писатель, словно демиург, создает веру, надежду, любовь и дает их как великий Дар отчаявшимся людям. Нет, он напоминает скорее "собачку Павлова", которую мучает близорукий профессор, начинающий сходить с ума от своих опытов.
…Современные литературные журналы, почти не имея читателей, продолжают выходить, — потому что существуют на деньги Сороса, — получается, что русская литература стала еще и содержанкой?.. То, что там, в этих журналах, печатается, вряд ли можно назвать литературой. Хотя именно авторам этих журналов, которым, по большому счету, нет совершенно никакого дела ни до кого кроме себя, дают премии, — и они гордо противопоставляются тем, кто пишет на потребу публики, работает для "массового читателя". Глупо противопоставлять себя команде авторов, которые пишут под одним женским псевдонимом, считая народ "за быдло". Высокомерное презрение к читателю — вот основная черта современной литературы, которая роднит "творцов элитарной прозы и поэзии" с теми, кто работает "для массового читателя". В литературных кругах само это словосочетание "массовый читатель" сделалось чем-то вроде ругательства. Дескать, у настоящего писателя должен быть только узкий круг читателей, а народ пусть читает детективчики всякие да бульварные газеты. Между тем истинное искусство всегда народно. В веках остается то, что сохраняет народ, а не высоколобые интеллектуалы. Шекспира бы не существовало, если бы простой народ не шел в театр "Глобус" в ожидании того, что актеры развлекут их, разыграв на подмостках очередную историю. Большинству зрителей приходилось стоять — сидячих мест практически не было, — поэтому Шекспир думал о том, как удержать тех, кто пришел в театр, — как сделать так, чтобы даже если их ноги очень устанут, они бы остались смотреть пьесу до конца, а не убрались бы восвояси из театра. Не думай бы он об этом, а сиди и сочиняй в тиши кабинета "трагедии на века", не существовало бы сейчас такого явления как "Шекспир". И почему мы должны считать свой народ хуже того, который был современен Шекспиру?!
Презрение к нему — это только оборотная сторона страха перед сознанием того, что именно он, а никакие ни литературные премии определяет подлинную ценность художественного произведения. Нет для поэта большей чести как та, когда его стихотворение считается "народным". Именно такие стихи передаются из уст в уста, кладутся на музыку талантливыми композиторами и распеваются в кабаках, находя отзвук в любом сердце: и великого музыканта, и пьяницы-забулдыги. Истинное искусство — это то, что трогает любое сердце. Талант — это способность быть интересным для многих, гениальность — это возможность быть интересным для всех.