Страница 37 из 41
Лишь небо вздрогнуло. Москва молчала.
А между тем вокруг свистал тальник,
из-за кустов, из желтизны распадин
следили остро —
то рожон, как клык,
то клюв косы,
то глаз ружья, то штык,
то шилья вил, охотничьих рогатин.
Но двинулся к Москве он,
волчья сыть,
к чужому в куполах и башнях дому,
не думая, что станет он просить
пардону вскоре, что начнет знобить, —
не даст Кутузов кесарю пардону.
В глубоком небе плыли журавли,
по перелескам ополченцы шли...
Смерть правила теперь его походом!
В Европе, там,
сгибаясь до земли,
ключи преподносили короли,
а тут —
ключи хранились у народа.
СВЕТ ЛЕВИТАНА
Свет Левитана — не фата-моргана
и не наплыв сумятицы во сне, —
горящие деревья видно мне,
живой огонь, ломающий нежданно
оковы рамы на глухой стене.
Как тесно пламени на полотне!
Слежу за тайнописью неустанно:
то красок русских трепет в тишине —
свет Левитана.
Возникший в жизни — с жизнью наравне;
в нём я угадываю постоянно —
и синюю печаль в речной волне,
и сердца красный след в траве кургана.
О мудрость осени, печаль в огне —
свет Левитана!
РЫБИНСКОЕ МОРЕ
... И взрезал море надвое глиссер,
сжавшихся волн слюдяной простор:
в два пенных гребня, капли — как бисер…
Вдали, над прорвой светившийся, в выси —
со дна выступал Мологский собор.
Ах, как шумел тут базар кипучий,
сквозь зелень проглядывали дома,
тыщу лет люди ладили участь,
пока не нахлынуло злополучье,
навек затопила плывущая тьма.
Глиссер мчал нас вокруг колокольни
без колоколов в проемах. И
тяжесть мысли знобила невольно:
гибли лоси, лисы, медведи, — больно! —
захлебнулись, дорогие мои...
Пусть весело пробегает судно.
Знаю, наступит час, и тогда
жестоко выволокут на суд нас,
за то, что абсурдно и безрассудно
топили мы древние города.
ТРИПТИХ ЮЛИ
Говорят: "туп как дуб".
Но когда властолюбо
рубит корни, как пальцы
топор — на извод
боль идет по стволу
потрясенного дуба,
до звенящей листвы
боль безмолвно идёт.
"Нем как рыба!" — так шутят,
присловье — не более...
Невдомек нам,
ловцам у приречных ракит,
что, попав на блесну,
задыхаясь от боли,
эта рыба трагически,
смертно кричит.
"Как прекрасны цветы!" —
восклицаем мы в поле,
чтоб украсить жильё,
мы их ставим в сосуд.
Нам, тщеславным, не слышно,
как стонут от боли,
когда рвут их,
ломают и нежно несут.
Видно, ум чем сильней,
тем к природе, жесточе...
Но, как отзыв на боль, —
так бесслезно горят
округленные ужасом
детские очи
и так гневен
обугленный старческий взгляд.
ПОВИЛИКА
Между окон — трюмо,
в нем свечение жаркого лика,
мягкий шаг,
длинный взгляд,
краткий вздох и замедленный жест,
Прижилась и цветёт,
как на стебле ржаном
повилика,
Остро скошены груди,
во впадине золотце — крест.
Неужели и вправду