Страница 9 из 118
- Ха-ха-ха, - громко захохотал Бессас, - уважаемый хозяин, досточтимый Модест, простите мою откровенность, но должен вам сказать, что вы несете странную чушь! Пусть религиозная часть компании обсуждает власть Орла как бога, хотя мне все эти рассуждения кажутся богохульством и преувеличением. Я не знаток подобных проблем. Но по другим высказываниям я могу с вами поспорить. Прежде всего, вы не признаете лук в качестве надежного оружия…
- За мной стоит авторитет Гомера. Его благородные герои ведут битву, сойдя с колесниц, и дерутся врукопашную с помощью копья и меча. Лук во времена Трои был оружием предателя и женоподобного Париса и саламанийца Теусера, прятавшегося за щитом его брата Аякса, и ему позже не позволили вернуться домой в пахнувший фиалками город, потому что он не отомстил за смерть брата, как это должен был сделать порядочный и храбрый человек. Единственно, где упоминается лук, это в поэме бессмертного слепца Гомера, который смеется над ним. Диомед называл Париса в Одиннадцатой книге "Лучником, шутником и щеголем с красивыми кудрями, который постоянно глазеет на девиц". Лучник в поэме Гомера прячется за мечами своих товарищей, повторяю, или за пригорком, или за колонной, или за камнями, а честные бойцы возмущаются им, потому что он не помогает им во время битвы. Разве я не прав, знатоки и ученые? Мальтус, Симмакус, Палеолог, я к вам обращаюсь!
Они признали, что Модест не исказил цитату Гомера.
Бессас фыркнул и попросил их выслушать его.
- Расскажите нам о римских воинах Золотого Века. Они доверяли собственным ногам, не так ли? Может, это было потому, что они были плохими всадниками?
У Модеста загорелись глаза.
- Пешие солдаты являются признанными королями сражения. Лошади нужны только для разведки и чтобы генералы и их подчиненные могли быстро передвигаться с одного конца поля боя на другой. Кроме того, коней можно использовать для подтягивания осадных машин, тяжелых повозок и, должен с вами согласиться, для разгона засад. При пехоте может состоять небольшой отряд всадников, чтобы отбиваться от врагов с флангов. Иначе те могут помешать продвижению вперед пехоты. Старые римляне всегда плохо относились к лошадям, и если во время сражений они брали в плен людей, то сразу нагружали их физическим трудом, а сами никогда не ходили за плугом, и даже не сажали капусту. Этим занимались рабы или более отсталые племена. Разве я не прав, Мальтус, Симмакус и Палеолог?
Они согласились, что римляне использовали в сражениях лишь небольшие отряды кавалерии. Мальтус не посмел искажать историческую правду и, желая быть честным по отношению к Бессасу, добавил:
- Мне кажется, что ни один народ не станет отрекаться от того, чем он славен. Римская кавалерия никогда не была слишком искусной. В Испании она очень плохо себя проявила. По крайней мере, мы читали об этом. Греки и троянцы во времена Гомера не были сильными лучниками, если судить по сегодняшним меркам. Они могли натянуть тетиву только до уровня груди, а не до уха, как это делают гунны или персы. Кажется, пробивная сила стрелы была весьма небольшой. Могу вам сказать, что Улисс больше преуспел в этом искусстве. Но он стрелял с близкого расстояния, и его стрелы были направлены против безоружных и ничего не подозревавших людей.
Потом высказался Бессас. Он говорил медленно и с достоинством, как бывает с мужчинами, не спешащими высказаться, когда их разгорячило вино.
- Модест, наш щедрый хозяин, вы живете в давно умершем мире, который заперт в книжном шкафу. Вы не имеете никакого понятия о природе современного ведения войны. Во все времена это искусство совершенствовалось. В настоящее время мы, готы, вывели идеальную модель сражения. Я не собираюсь принижать успехи римлян, ваших предков, которых они достигали в прежние времена. С этим не стоит спорить. Абсолютно ясно, что будучи неважными всадниками, они смогли компенсировать это силой и выносливостью ног. Но также ясно, что они выигрывали сражения, несмотря на недоверие к лошадям. Если бы они были хорошими всадниками и применяли смелость и здравый смысл в отношении кавалерии, то смогли бы покорить не только западный мир, но и Индию, Бактрию и даже, как мне кажется, Китай, до которого придется путешествовать по суху целый год. Но они продолжали надеяться на пехоту, и им пришлось сражаться против другого смелого народа, обладавшего хорошей кавалерией. Эти люди подчинялись вождям, это были готы, мой народ. И тут наступил конец римским легионам. Фракийские равнины, достопочтенный Модест, видели более суровые зрелища, чем пьяных женщин и танцующие скалы. Симеон, Мило и вы, юноши, будущие солдаты, я ведь прав, не так ли?
Все признали, что он прав, а землевладелец Теудас, еще один гость Модеста, добавил:
- Бессас, ты прав, тогда произошла страшная битва и погибло сорок тысяч римских солдат вместе с их офицерами и погиб даже император Валент. Все произошло в принадлежащих теперь мне полях, примерно, в восьми милях к северу от города. Тридцать акров пахотной земли напичканы человеческими черепами и костями, кусками кольчуг, головками стрел и копий, обломками щитов, золотыми и серебряными монетами. Мы их выкапываем каждую весну.
Модеста сразу покинула его уверенность. Великая битва при Адрианополе была историческим фактом и ужасной бедой, и он постоянно заставлял себя забыть о ней. Но ему не удавалось надолго заглушить память об этом. И вот сейчас она пробудилась здесь, у него за столом. Он умоляюще посмотрел на гостей, вздрогнул и заговорил обычным тоном:
- Нас предали. На левом фланге фракийская легкая кавалерия поддалась первой. Ведь мы к тому времени почти выиграли сражение. Наши легионеры пробивались через баррикады вражеских повозок, и через полчаса мы бы вытеснили основную их массу с поля боя, но неожиданно эскадроны тяжелой кавалерии готов вернулись из поездки по заготовке фуража, налетели на нашу легкую кавалерию и разметали ее во все стороны. Далее готы легко прорвались сквозь пешие отряды и прижали оставшихся в живых к нашим смелым легионерам, которым нелегко приходилось в сражении у баррикад. А кавалерия, которая должна была прикрывать наш правый фланг, поспешила ретироваться, и из-за баррикад появилась масса варваров. На нас нападали спереди, сзади и с флангов, мы оказались в клещах, как в крепком и неожиданном объятии разозленного горного медведя…
Бессас с ним согласился:
- Большинство легионеров было не в состоянии поднять руку, чтобы нанести удар. Они стояли плотно плечом друг к другу, как толпа на ипподроме. Некоторых масса людей подняла в воздух, и они не стояли на ногах. Кругом слышался треск ломающихся копий, потому что копейщики не могли их вытащить и поднять над покачивающейся толпой. Множество людей погибло, натолкнувшись на острие меча своего же товарища, стоявшего сзади. Весь день до темноты мои предки, врожденные всадники, храбрые воины, которые одинаково хорошо владели копьем и мечом, только убивали, убивали и убивали. Наши пехотинцы осыпали всех дождем стрел, а пыльные поля стали скользкими от пролитой на них крови.
Модест что-то бормотал, и огромная слеза медленно скатилась у него по щеке.
- Кавалерия нас предала. Вот и все! Легионы сражались до самого конца.
Мальтус спросил:
- Дорогой Модест, разве не то же самое случилось раньше, во время войны с Карфагеном? Разве тяжелая кавалерия Ганнибала при Каннах не разбила легкую римскую кавалерию, а союзническая кавалерия на флангах не разбежалась? Тогда тоже все легионеры стояли плотно друг к другу, не могли сражаться, а потом их всех перебили. Римлянам следовало сделать вывод из этого урока. Кажется все согласны, что они не родились всадниками. Они также не были мореплавателями, какими были карфагеняне. Но когда они нашли выброшенное на мель судно, они стали строить суда, подобные ему, и даже учились плавать в своих заливах, и наконец сразились с вражеским флотом у берегов Сицилии и разбили его. Им следовало выращивать крупных лошадей, чтобы заменить ими небольших пони, а потом учиться скакать на них и тренировать отряды тяжелой кавалерии. И если возникла бы в этом необходимость, даже тренироваться под прикрытием стен Рима.