Страница 5 из 47
Мигнув, погас в избе огонёк, а ребята ещё долго шептались о чём-то и уснули далеко за полночь.
Утром Кирик проводил своего друга за ограду и долго смотрел ему вслед… По его худым щекам одна за другой катились крупные слёзы…
Прошёл буранный январь. Заимку Зотникова занесло сугробами снега. Перемело лесные тропы, и редкий человек заглядывал сюда. Кирик помогал Чугунному управляться со скотом, чистил конюшни, коровники и усталый забирался вечером в тёплый угол полатей, где прикрытый лохмотьями лежал игрушечный конь Атаман. Мальчик гладил коня по спине, снова и снова пускал по наклонной доске полатей.
Однажды он оставил коня на подоконнике и ушёл помогать Чугунному, который чистил двор. Вернувшись в избу, застал здесь только остатки своего Атамана. Оторванная голова валялась под лавкой, одна нога была вывернута, и вместо копыт торчали клочки плохо склеенной бумаги. Кирик горько заплакал.
— Чего разревелся? — грубо спросил его вошедший Иван.
— Атамана кто-то сломал, — ответил сквозь слёзы Кирик.
— Эка беда! Был Атаман да сплыл. В печку его теперь… — помолчав, Чугунный промолвил: — Я знаю, кто коня искалечил.
— Кто?
— Степанко. Забегал сейчас ко мне в пригон[7], хвастал, что сломал у тебя игрушку.
У Кирика созрел план мести. Вечером, когда стало темно, он вышел из избы и поднялся на хозяйское крыльцо.
Дверь открыла Варвара.
— Степанко дома?
— Дома. На что тебе?
— Мне бы только на его лошадку посмотреть.
— Нашёл время! — проворчала Варвара, но впустили мальчика в дом.
Стёпка сидел за столом. Зотникова не было видно.
— Можно твою лошадку посмотреть? — дрожа от волнения, спросил Кирик.
— В горнице стоит в углу, — ответил Стёпка и направился с Кириком в комнату.
Кирик ещё в дверях увидел блестящего коня, который так поразил его на ёлке. Он взял игрушку в руки и, сделав шаг к печи, без колебаний бросил в огонь.
Раздался отчаянный рёв Стёпки. Кирик метнулся мимо остолбеневшей Варвары и, распахнув дверь, кубарем скатился с крыльца. Через минуту он был на скотном дворе и, спотыкаясь в темноте о спящих коров, забился в солому.
Было слышно, как по двору быстро прошёл с фонарём в руке Евстигней, должно быть, направляясь к избе Чугунного.
Вскоре огонёк замелькал возле коровника. Затем послышался голос хозяина:
— Куда он, бродяга, девался?
Свет фонаря упал в угол скотного двора, перекинулся в другой.
Кирик лежал не шевелясь. Через несколько минут раздались удаляющиеся шаги и грязная брань хозяина. Прогремела цепью собака, и всё стихло. Кирик забрался глубже в солому и задремал.
Разбудил его крик петухов. Ежась от холода, он поднялся на ноги. Куда идти? В Тюдралу к Яньке нельзя — хозяин непременно найдёт. Лучше в тайгу — там можно встретить чьё— нибудь жильё.
Кирик вспомнил, что Стёпка прятал лыжи под крыльцо, и прокрался к хозяйскому дому. Действительно, лыжи были на месте, и Кирик осторожно потянул их к себе.
«Нужно выбираться задами, через скотный двор — тогда не скоро заметят», — подумал мальчик.
Поднявшись на крышу коровника, где было сложено сено, Кирик скатился в мягкий сугроб и ощупью направился вдоль стены.
Мальчик прополз несколько метров и стал на лыжи. Перед ним темнела тайга. Он пошёл торопливо, отдаляясь всё больше и больше от заимки. Наступал рассвет — серый, неласковый. В его сумраке Кирик натыкался то на кустарник, то на старый бурелом, оголённые ветви которого торчали из— под снега. Когда скупое зимнее солнце поднялось над тайгой, мальчик выбрал место под пихтой и снял лыжи. Отдохнув, пошёл дальше. В полдень он поднялся на перевал в надежде увидеть где-нибудь дымок, но всё было покрыто снегом, и ничто не напоминало о близком жилье человека.
Кирику стало страшно одному в холодном безмолвии леса, и он хотел было повернуть обратно, но, представив себе, что ждёт его у Зотникова, зашагал ещё быстрее вперёд.
К вечеру, спустившись с перевала, мальчик наткнулся на лыжный след. Но человек, видимо, прошёл здесь давно — это было заметно по завьюженной лыжне. Не спуская с неё глаз, Кирнк прибавил шагу. В сумерках остановился на опушке широкой поляны, наломал сухих веток и пошарил по карманам в поисках снимок. Коробки не было… Ночь тянулась томительно долго. Мучил голод.
«Только бы не уснуть!» — думал он и, чтобы прогнать дремоту, садился, вставал, ломал на мелкие части хворост.
Перед утром подул ветер. Под его напором качались голые верхушки деревьев, и с нижних ветвей комьями падал снег. Мороз крепчал. Голова Кирика клонилась всё ниже и ниже. Выглянуло солнце. Мальчик открыл отяжелевшие веки и увидел рядом с собой небольшую ель, осыпанную изумрудами блестящих снежинок. Где он видел её раньше? В доме Зотникова?
Ему казалось, что под елью стоит и тот старик в белом тулупе, в корзине у которого была чудесная лошадка.
Потом почудилось, что где-то недалеко хихикнул противный писарь и повертел перед глазами конфеткой.
Вдруг чья-то сильная рука подняла мальчика на ноги. Напрягая силы, Кирик открыл глаза: перед ним стоял незнакомый охотник, возле вертелась небольшая собака из породы сибирских лаек.
— Ну, малыш, тебе повезло! — сказал охотник по-алтайски. — Если бы не моя собака, замерзать бы тебе в тайге… Правда, Мойнок? — обратился незнакомец к собаке.
Пёс ласково вильнул хвостом.
Человек, нашедший Кирика, был молодой охотник Темир.
— Как тебя зовут?
— Карабарчик.
— О, Скворец! Как же ты сюда попал?
Кирик рассказал историю с конём, рассказал и про своё бегство с заимки Зотникова.
— Этого богача я знаю… — брови охотника сдвинулись. — Он друг кривого Яжная и Кульджинова — двух пауков Теньгинской долины.
Темир развёл костёр, вскипятил чай. Достал из сумки копчёный сыр и подал Кирику.
— Ешь и ложись спать, — сказал он. — Завтра утром пойдём на наше стойбище в Мендур-Сокон к дедушке Мундусу.
Наломав веток, охотник устроил Кирику постель и улёгся рядом с ним у огня…
На стойбище пришли на следующий день к вечеру.
— Живого скворца под пихтой нашёл, вот он! — молодой охотник подтолкнул Кирика к старику, сидевшему у огня.
— Однако алтайский мальчик, — подслеповатые глаза Мундуса уставились на Кирика. — Чей ты?
— У него родных нет. Жил у русского заимщика Зотникова, друга Яжная и Кульджинова.
— У Евстигнейки? — и, как бы отвечая на свой вопрос, Мундус добавил: — Шибко худой человек, чёрное сердце у него. Яжнай худой, Кульджинов худой. Садись к огню, — старик указал на место рядом с собой. — Сейчас кушать будем… Темир, — обратился он к сыну, — налей парнишке чегеня[8]. Пускай пьёт. Ишь, какой тощий! — он сочувственно похлопал Кирика по сухим лопаткам.
Вечером в аил Мундуса собрался народ. Пришли слепой Барамай с внуком, Амыр с сыном, горбатый Кичиней и другие. Мундус закурил трубку и передал её соседу. Тот, сделав затяжку, протянул её второму, и, когда трубка обошла мужчин и вернулась к хозяину, начался разговор.
— Ну, как белковал? — опросил Темира маленький Кичиней.
— Хорошо, — ответил охотник. — Скворца нашёл.
— Это зимой-то? — повернувшись к говорившему, слепой Барамай недоверчиво покачал головой.
Темир подвел Кирика к старику:
— Убедись.
Барамай ощупал мальчика, спросил, как зовут.
— Карабарчик, — ответил тот.
— Однако на Алтае скоро будет весна, — старик многозначительно улыбнулся. — В тайге появились молодые скворцы.
— Скоро будет весна, — повторил за ним Амыр. — Скоро! — тряхнул он уверенно головой.
Мундус поднялся от костра, горевшего посредине жилища, и, взяв топшур[9], тронул струны. В аиле раздалась песня:
7
Пригон — помещение для скота
8
Чегень — квашеное молоко
9
Топшур — национальный музыкальный инструмент, наподобие домбры.
10
Катунь — название реки
11
Ирим — омут