Врачеватель. Олигархическая сказка

– Ненавижу! Урод! Жалкий самовлюбленный урод! Никогда я тебе этого не прощу! Тварь! Гадкая тварь! Ненавижу!

– Лариса, что с тобой? Чем я тебя обидел?

Она бросилась к нему на шею, обнимая и страстно целуя его руки, губы, волосы…

– Что ты, Сережка!.. Как ты мог подумать?! Родной ты мой! Любимый мой! Как ты мог подумать! Никогда не прощу!.. Хочешь, бери меня прямо здесь! Прямо сейчас!

Лариса судорожно начала срывать с себя соболиную шубу, однако Сергей очень деликатно, но вместе с тем движением, не терпящим возражений, остановил ее.

– Лариса, неужели ты думаешь, что я так плохо могу относиться к тебе, что позволю этому случиться в машине? Прошу тебя, успокойся. Успокойся и расскажи мне, что это вдруг на тебя нашло?

– Скажи, ты правда виделся вчера с Остроголовым?

– Да, правда. Но что случилось?

– Случилось то, что он был гнидой – гнидой и остался!

– Лариса, я прошу тебя!.. Мое отношение к тебе – это мое отношение к тебе, но Паша – это Паша. Он был моим другом, им и останется.

– Сереженька, каким, к черту, другом?! Он мне вчера сказал, что ты монах. До слез меня довел, сволочь!

– Я – монах? Ты бредишь, Лариса?

– Это не я. Это он, наверное, бредит. Но он не бредит. Он знал, что говорил. Никогда не прощу!

Сергей провел рукой по лицу.

– Подожди, Лариса. Это серьезно. Мне надо подумать. Ах, Пашка, Пашка… Почему именно монах? Я еще вчера подумал, но как-то не придал этому значения… А ты ничего странного в его поведении не замечала?

– А чего тут замечать? Он, по-моему, после того, как съездил к этому доктору, совсем свихнулся.

– К доктору? Да он же всегда был здоров, как бык.

– Был здоров, да вот заболел.

– А какой диагноз?

– В том-то и дело, что определить не могут. А тут к этому Петровичу съездил и стал стихи писать.

– Петрович – это доктор, что ли?

– Да вроде того. Не знаю, что у них там случилось, но после этого посещения он явно не в себе. Сказал, что ты сегодня утром уехал в свой монастырь.

– Да, дела… Я, конечно, сегодня улетаю, но вечером. Обратно в Париж, но в монастырь я пока не собирался. Зря ты так на Пашку ополчилась, – после небольшой паузы заметил Сергей. – Ты же понимаешь, что с ним это очень серьезно.

Лариса закрыла лицо руками.

– Господи! Ну почему? Ну почему все так? Я так ждала этой встречи, а должна говорить о том, что мой муженек сошел с ума!

– Лариса, я прошу тебя – успокойся. Сделаем так… Я не могу не улететь сегодня, но дня через три-четыре вернусь, и мы с тобой подумаем, как нам поступить в этой ситуации. Хорошо?

– Хорошо, Сереженька.

– Вот что, Лариса, я остановился в «Национале», и поскольку я пока еще не монах, хотел бы тебя пригласить пообедать со мной. Мне нравится, как там готовят. Ты не против?

– И ты еще спрашиваешь?

Ларису нисколько не удивило, что после ее слов машина плавно тронулась с места. Она, не отрываясь, смотрела на Сергея и понимала, что ей не хочется тратить время на ресторан. И она совсем не думала о том, что годы берут свое, что Сергей, конечно же, постарел. Пусть немного, но постарел, и на его лице появились морщины. Но ее воображение рапидом проматывало этот отрезок времени, прожитый без него, без Сергея, возвращая в прошлое, в полную сил и энергии бесшабашную молодость. Сейчас он виделся Ларисе таким, каким остался в ее памяти. Нет, ей не хотелось убивать эти счастливые минуты на поедание омаров и лобстеров.

Сергей смотрел на Ларису, и спокойная, еле уловимая улыбка не сходила с его губ.

– А почему тебя не удивил тот факт, что я остановился в гостинице, а не дома?

– Не знаю, Сереженька. Я как-то не подумала об этом. А действительно, почему?

– Я приобрел во Франции крупную парфюмерную компанию. В Москву приехал по делам фирмы, поэтому удобнее жить в гостинице. Здесь же и провожу свои деловые встречи. Все под боком. Плохо, что маму вижу только мельком. Зову ее к себе, а она никак не хочет. Что за поколение?

– Я теперь поняла, Сережа. Остроголов не сумасшедший. Он просто испугался тебя. Но он не знает, что, если бы ты только захотел, я бы голой побежала за тобой на край света. Но ты не захочешь. Да и ладно. Значит, не судьба. Только я сейчас смотрю на тебя и уже счастлива. Уже могу сказать, что моя жизнь не полная бессмыслица.

Сергей не ответил, а машина тем временем остановилась. По внутренней связи послышался приятный женский голос шофера: «Сергей Александрович, машина у подъезда. Какие будут распоряжения по поводу моих дальнейших действий?» Все это было сказано на английском языке.

– Спасибо, голубушка, мы выходим, – ответил Сергей по-русски.

От площади Маяковского до гостиницы «Националь» ехать по прямой, никуда не сворачивая. Но все же, учитывая интенсивность движения, надо было как-то преодолеть это расстояние. Непонятно, как они смогли добраться до цели меньше чем за минуту.

Сначала открылась дверь со стороны Сергея. Он вышел и, обойдя «Роллс-Ройс», встал у задней двери с противоположенной стороны. Затем то же самое случилось и с Ларисиной дверью. Выйдя из машины, она остановила свой взгляд на женщине в форме. Та по-прежнему была в черных очках и очень ей шедшей фуражке с загнутым книзу козырьком.

– Я могу чем-нибудь вам помочь, мисс? – по-английски обратилась она к Ларисе.

– Нет, благодарю вас. Вы замечательно водите машину.

– Спасибо вам за добрые слова, леди. Это моя профессия, – обнажив свои идеальные белые зубы, учтиво ответила водитель «Роллс-Ройса».

Лариса повернулась к стоящему за спиной Сергею и обомлела. Он держал в руках огромный букет черных роз. Спокойно отдав их Ларисе, Сергей снова взял ее под руку, и они направились в гостиницу.

Поднимаясь по «золотой» лестнице, когда-то воспетой известным композитором, Лариса остановилась и взяла Сергея за руку.

– Сережка, любовь моя, я не хочу в ресторан. Пожалуйста, пригласи меня к себе в номер.

– Неужели мне так и не суждено в этом городе нормально поесть? Но твое желание для меня закон.

Если бы Совет директоров проходил в самом глубоком изолированном бункере, об этом все равно бы узнали. Со временем узнали бы и то, что там происходило и о чем говорилось. Такова уж наша российская ментальность, и ничего ты с этим не поделаешь. Мы, наверное, такими родились и по-другому не умеем. Для нашего человека всегда было важным, чтобы в его жизни свершалось как можно больше событий, а уж какого они рода и какие влекут за собою последствия – дело десятое.

Вот и то, что случилось на Совете директоров, уже два часа как открыто обсуждалось рядовым составом в курилках на всех без исключения этажах, так и келейно за закрытыми дверями кабинетов сотрудниками рангом повыше. Обстановка в офисе напоминала кипящий котел, где много пузырей и не меньше пара. Беспорядочная беготня клерков и секретарш по коридорам, из комнаты в комнату, с этажа на этаж создавала невообразимую толчею на лестницах и в лифтах. Каждый из сотрудников первым пытался донести до товарища по работе пока еще одному ему известную информацию, и каждый, естественно, интерпретировал ее по-своему. Кто-то бил себя в грудь и кричал ничего не слышащему из-за общего гула соседу о неизбежности грядущих перемен; кто-то, нервно докуривая пятую сигарету, доказывал оппоненту неправильность поведения государства по отношению к крупному капиталу, а кто-то уже подумывал о предстоящей зарплате, которую могут и не заплатить. Происходящее было похоже на старый анекдот, в начале которого Пушкин объяснился в любви госпоже Керн, а закончилось все тем, что – не без помощи вездесущего поручика Ржевского – Гоголь сидел на суку дуба и страшно матерился. Только при всей этой бессмысленной нервной суматохе все единодушно сходились в одном: «Хозяин-то какой-то не такой, каким был раньше!»