Страница 19 из 65
– Уясню теперь вопрос, – чмокнув, крякнув, рыгнув и хорошо, что не пукнув, как это принято у немцев, продолжил свой прерванный самогоном монолог Фаддей Авдеич. – Сначала вы, товарищ Грибничок, попросту, по-русски, с электричеством, а потом и вовсе, потому как умствуете. Да, понимаем, мы для вас деревня, но не настолько, чтоб того! вы ведь, как мыслю, про страну со специалистом не иначе как намек? Так и отвечу – есть специалист! И специалист, попросту, по-русски, что будь здоров, какой он специалист! Вот вам и ответ мой, товарищ Грибничок.
Была бы у лавки спинка, Фаддей Авдеич немедленно бы на нее откинулся всей своей невзвешиваемой тушей: столь гордым он себя ощущал в тот момент. Ну а так только, не торопясь, повернул голову в сторону не то кухни, не то подсобного помещения и громко крикнул:
– Ерлындырген! Ерлындырге-ен! Ерлындырген дурды андырге! Оеурылды?!
Эпизод четырнадцатый
«Суши „жапаныз“»
То ли из кухни, то ли из подсобного помещения или просто из какого-то неосвещенного угла появился специалист: заспанный, в отвратительном засаленном фартуке и с не совсем чистыми лицом и руками. Но, главное, сразу же было понятно, что его родная Япония в лучшем случае находится километрах в трехстах от Бишкека, не ближе. Кой черт или шайтан занес сюда этого специалиста? Но это уже вопрос риторический.
Специалист неохотно вытянул обе руки ладонями вперед, как бы говоря позвавшему его хозяину: мол, «шеф, не суетись, у нас все под контролем». Правда, сам шеф – и это было видно – точку зрения специалиста никоим образом не разделял.
– Чой дурлых уорылсэн, – не скрывая легкого раздражения, произнес Фаддей Авдеич, – госкомстат емаррылды суши жапаныз. Гендырге архыз обл исполком? Юокырыл гости дорогие карасун дыр караеб. Оур мардыке кыргыз?
– Каралда кыргыз революшен мардыке. Революшен оранжыр жоулдырстан дэрге! Ерл чкын барал чой каралсун дыр караеб, – очень недовольным тоном, но при этом с большим достоинством ответил специалист Фаддей Авдеичу. Стоя за длинной струганой доской барной стойки, он лениво перекладывал с лотка на лоток немытыми руками не очень-то и аппетитно попахивавшие куски сырой щучки, сазана и первостатейного карпа. Причем железные лотки, каким-то образом попавшие сюда из далекого коммунистически-общепитовского прошлого и на которых, собственно, и лежали, по-просту да и по-русски, «суши „жапаныз“», не смогли бы, наряду с немытыми руками специалиста, скромно похвастаться своей чистотой.
Я и раньше-то терпеть не мог эти суши, а уж теперь, глядя на такую живописную картину, меня, горемычного – если, конечно, останусь жив и буду жить на триста тысяч баксов, – в якиторию и за миллион не затащишь. Впрочим, не верьте: естественно, выпендриваюсь. За миллион-то я и к черту на рога полезу, потому как неистребим живущий в нас истинный властитель души русской – товарищ «авось»
«А, будь что будет», – говорим мы себе, в сотый раз ныряя в омут с головой. Притом что предыдущие девяносто три попытки заканчивались реанимацией.
А тем временем события в отношениях специалиста и Фаддей Авдеича начали развиваться с удивительной быстротой. Не знаю и судить не берусь, но, вероятно, в недовольном ответе Ерлындыргена содержалось нечто такое, что заставило Фаддей Авдеича, пусть медленно, но все же встать со своего насиженного места.
Подобно разъяренному быку на арене испанской корриды, он грозно засопел широченными ноздрями и, подойдя к барной стойке, зловеще уставился на своего шеф-повара:
– Хой берелды жилдастыр? Хой каралтык арэлдэ?
– Арэлдэ чкын культур баралда, – ничуть не испугавшись грозного вида хозяина, заносчиво ответил тому специалист. – Дурулдан юорлох каралсы!
– Юорлох каралсы? – Фаддей Авдеич остолбенел.
– Каралсы мудыкер еролта! Куелторсын дыр нанас гирэлдэ! – еще более дерзко бросили в лицо начальству.
По всей видимости, последние слова специалиста переполнили чашу терпения Фаддей Авдеича. Взяв грубияна за шкирку, громила без малейших на то усилий перетащил тело забияки через барную стойку и, подхватив свободной рукой зарвавшегося шеф-повара еще и за задницу, преспокойно отнес его к выходу. Затем, используя голову специалиста в качестве тарана, открыл ею дверь и, пару раз качнув, выбросил невоспитанного «японца» вон из якитории. И тот, судя по всему, живо подчинившись когда-то открытому людьми закону об инерции, был просто обязан, перелетев деревянное крыльцо, использовать в качестве посадочной полосы идеальное асфальтовое покрытие.
Ну а вот я, благодаря дерзости шеф-повара, вздохнул с невероятным облегчением, так как после произошедшего инцидента почему-то сразу догадался, что меня сегодня бить уже не будут, да и наши с Людмилой Георгиевной желудки, прости Господи, тоже не пострадают… Ах, дорогой читатель, как мало надо человеку, чтобы почувствовать себя поистине счастливым. Добрый всем совет: люди, честное слово, зазря на лучшее не претендуйте.
Наш дорогой Фаддей Авдеич вернулся пасмурнее тучи и, опершись здоровенными кулачищами о стол, грузно опустился на лавку. Взяв бутыль, молча разлил самогон в незвонкие стограммовые берестяные емкости и, подняв свой персональный стопарь, посмотрел на нас так, что нам, грешным, практически не оставил иного выбора: немедленно ему посочувствовать. И мы конечно же посочувствовали, ну и, естественно, поддержали. Правда, на сей раз выпили не чокаясь, будто бы помянули, но все же под строгим и всевидящим оком хозяина. Понятное дело, не помышляя при этом о грибочках, да и огурчиках с капусткой: так уж он взирал на наши лица, преисполненные неподдельным состраданием. Чертово чудовище!
После нас всех, сочувственно махнувших матерую, шестидесятиградусно-забористую жидкость, будто компот из сухофруктов, махнул и сам его сиятельство Фаддей Авдеич, выдержав до этого, с бетонный монолитный блок, нешуточную паузу. Затем, уж слишком сокрушенно тряхнув кудрявой головой, он повернулся к скромно притулившемуся в уголке на табуретке старичку и, знаете, каким-то то ли детским, то ли загробным голосом скомандовал:
– Силыч, невеселую.
В ту же секунду истошно и надрывно заголосила балалайка, разнося по всем неосвещенным закуткам японо-русской якитории чарующие, душераздирающие ноты старинной замечательной песни, нам еще с детства вдолбленной в сознание, но прозвучавшей ныне, к сожалению, без слов, сугубо, скажем так, в инструментальном исполнении:
«Да чтоб ты провалился, сентиментал ты хренов» – будь я поздоровей, клянусь, прибил бы к черту этого засранца!
Вместе с трехструнным музыкальном щипковым инструментом во всю свою луженую басистую глотку зарыдал и этот монстр, уткнув раскрасневшуюся от эмоций морду в пышные и вызывающе вздымавшиеся груди Эльвиры Тарасовны Касперчак… пусть даже в девичестве Зусман. Какая разница? Она же, стерва, нежно гладила баранью башку Фаддей Авдеича, и крокодильи слезы от печали ненасытной вытекали из его несимпатичных, я бы сказал, омерзительных глазных щелей, вызывая отвращение к закуске. А этого как раз и не хватало мне и моему изрядно проспиртованному самогоном организму. Я словно волк иль заяц? глазами пожирал капусту, не в силах прикоснуться к ней. Бывает же такое!
«Ну, слава богу! Он, зараза, наконец-то выдохся. А было бы куда приятнее, когда б от собственных переживаний уж лучше испустил бы дух к едрене фене. Ох, мечты, мои мечты, где ваша сладость? А так, хотя бы для начала, утер бы, что ли, сопли, чем махать своей лопатой».
И что же? Падкий на минор детина и впрямь махнул рукой, и балалайка замолчала тут же, а Силыч, словно изваяние, опять застыл на полуноте в совершенно идиотской позе. Да как и в прошлый раз, так и не взяв финального аккорда. А что поделаешь? Талантливые люди всегда зависимы от самодуров. И в этом-то, увы, ирония судьбы.