Страница 53 из 89
Вот так. Да мне и самому порт уже и мечтой не казался — ни розовой, ни голубой.
К вечеру все заделали, залили раствором. А через час он у нас потек, цементный ящик. Это уже когда убрали все бочки с полубака, поставили пароход на ровный киль. Что же теперь — опять корму поднимать?
— А где там наши каптерочники? — спросил боцман. Это я, значит, и Васька Буров. — Почерпайте, ребятки.
Васька внизу черпал, я на штерте тащил ведро и выплескивал с кормы. А воды все прибывало.
Васька почерпал и засачковал.
— Пойдем, поспим, вожаковый. Скажем — всю вычерпали, а она потом снова набралась.
— Так потом опять и пригонят.
— Главное — сейчас удрать, пока старпом на вахту не вышел.
Но старпом еще перед вахтой прибежал:
— Там вода, — говорит.
— Она и будет, — сказал Васька. — Ее всю не вычерпаешь.
— Половину вычерпайте.
Мы черпали — она все прибывала. Я вспомнил, как в детстве, когда мне есть не хотелось, отец брал мою ложку и чертил по тарелке с супом: "Вот эту половину съешь, а эту оставь".
Старпом почесал в затылке и принял решение:
— А ну ее, задраивайте на фиг. Каптеркой пользоваться не будем.
Для чего ж мы тогда вообще эту пробоину латали? — хотелось мне спросить. Заваривали, цементировали… Да у кого спросишь?
Покидали мы бухту чуть свет, еще ночные огни не погасли в городке. Фарерцы в этот день не выходили на промысел. И, наверно, глядели на нас, как на диво — идиоты мы, что ли, уходим из фиорда, когда в Атлантике черт-те что творится. Но нам уже и Атлантика была по колено. Мы только вылезли поглядеть на Фугле, попрощаться, а потом — завалились в ящики, проснулись, только когда закачало.
— Шесть баллов, ребята, не меньше, — сказал Митрохин. — Наверно, не пустят швартоваться.
— Пустят, — ответил Шурка. — Нас-то — в первую очередь.
Все мы уже знали наперед — до апреля, когда нас никто уже на промысле не удержит, никакой Граков.
В динамике щелкнуло, затрещало. Мы спохватились — сейчас на палубу позовут. Но это «маркони» базу вызывал. А трансляцию не отключил — то ли забыл, то ли нарочно оставил, чтоб мы в кубриках поразвлеклись.
— Граков говорит, — знакомый голос прорезался. Все приподняли головы. Серега потянулся с койки, подкрутил погромче.
— …Пробоина серьезная, но заварили, зацементировали. Приняли решение остаться на промысле, выполнить плановое задание. Сама команда решила, и почти единодушно. Были, конечно, отдельные настроения, но в общем — ребята боевые, коллектив здоровый, одним словом — моряки.
— Добро, — ответила база. — Вас понял. Привет экипажу. Подходите к моему левому борту.
Мы еще полежали минуту. Потом Жора-штурман басом своим молодецким скомандовал выходить на швартовку.
5
Мы вчетвером опять в корме оказались — Ванька Обод, салаги и я. Корма подвалила, стала биться о кранец, и с базы подали нам конец.
— Вахтенный! — крикнул Ванька. — Ты никак тот самый?
Вахтенный долго приглядывался. Трудненько было Ваньку узнать под его ушанкой.
— Ну что, залатали вас?
— Да залатали, — Ванька сплюнул. — Только веры у меня нету. Ты к доктору-то меня записал ай нет?
— А-а… — сказал вахтенный.
— Вот те «а»! Обод у меня фамилия.
— Да записал, примет.
Сверху уже спускали строп. Бочки у нас так и остались по бортам, когда уходили из Фугле-фиорда. И мы их выгрузили часа за четыре, без перекура. А на последний строп даже не хватило одной. Шурка вместо бочки приладил веник.
— Точка, — сказал Ванька Обод. — Морской закон выполнил, рыбу сдал. Расплевался я с вами, ребятки золотые.
Ухман спустил ему сетку. Ванька поехал, даже не оглянулся на нас.
— Трюма отворяйте, ребята, — сказал ухман. — Тару буду майнать.
Мы отдраили оба трюма и разбежались кто куда. Порожних бочек по двадцать пять штук в стропе — это страшное дело. Строп от мачты к мачте носится, пока ухман выждет момент, и тут он летит на трюм и грохается, и бочки раскатываются по всей палубе. Только успевай их рассовывать по трюмам, потому что уже висит и качается новый строп и надо от него спасаться.
Мы приняли стропов восемь и сели перекурить, на базе какой-то перерыв вышел.
— Капитана просят! — крикнул ухман.
Высунулся Жора-штурман.
— Капитан у себя в каюте. Акт составляет. Что надо?
— Матросик у вас списывается.
— Какой-такой матросик?
А с ухманом рядом уже и Ванька Обод показался. Очень смущенный, личико скорбное.
— Ты, что ли, Обод?
— Ну.
— Списываешься, гад? А с какой такой стати?
— Бюллетень мне выписали.
— А что у тебя?
— Боюсь даже сказать.
— Ну что, на винт намотал?..
— Хуже.
— Что ж может быть хуже?
Ванька похлопал себя рукавицей по шапке.
— Здесь у меня чего-то.
— А, ну валяй, отдохни душой. Нам психов не надо, сами такие.
— Аттестат бы мне. И шмотки там, в кубрике.
Я сходил, достал Ободов чемоданчик, покидал в него мятые рубашки, носки. Жора сложил аттестат самолетиком и пустил вниз. Ванька стравил штерт, мы к нему привязали чемоданчик, аттестат сунули под крышку.
— Извиняйте, ребята, — сказал Ванька. — Не могу больше.
— Валяй, — сказал Шурка. — Сгинь, сукин сын.
Мы завидовали Ваньке, а потому и злились, никто доброго слова не сказал на прощанье. А чему завидовали — что у самих не хватило духу вот так же гнуть свое до конца?
— Принимай строп! — сказал ухман.
Мы с Шуркой полезли в трюм, другие нам подавали сверху. Порожние бочки — после рыбы — как перышки, просто летают у нас в руках. И что-то хоть видишь вокруг. Я вдруг увидел — Шурку. Это одну минуту длилось. Западал снежок, посеребрил ему волосы и брови, и невольно я засмотрелся на Шурку до того красив он стал. Лицо — героя, ей-Богу, и все на нем — в полную меру: брови — так брови, вразлет, глазищи — так уж глазищи, рот — так уж рот. И правда, такого в кино снять — он бы там всех красавчиков забил. Только, наверное, талант еще нужен… Может, мне бы его — я б такую книгу написал о людях, — как я их понимаю. А мы тут — с бочками… Нет, лучше не думать. А то еще с круга сопьешься. И минута эта — прошла.
"Маркони" к нам заглянул:
— Сень, со мной на базу? Аппаратуру надо поднести.
Я поглядел на Шурку.
— Вали, земеля. — Шурка разрешил. — Один управлюсь. Бритву мне там купи электрическую.
Мы полетели с «маркони». Когда внизу стоишь — не так себе все представляешь. Сетка идет долго-долго, и дух замирает, когда болтаешься между мачтами, а под тобою — крохотная палуба и кранец бьется между бортами, вот где страх-то — туда угодить. А когда взлетаешь над бортом плавбазы, ветер набрасывается, отдирает тебя от сетки, а вокруг — пустынное море.
Ухман поймал сетку, повел к палубе, и мы спрыгнули.
— Погуляй пока, — сказал «маркони». — Я Галку пойду искать.
— С аппаратурой — потом?
— Да еще, наверно, не починили. А твоей, если увижу, — сказать, что ты тут?
— Не надо.
— Как хочешь, а то могу. Через минут двадцать сюда приходи. Может, и починили. Да хотя я и один донесу. Там чепуха нести.
Я пошел искать лавочку, а заодно и базу поглядеть, я на этой ни разу еще не был.
Рыбный трюм был открыт, и там, на разных палубах, грузчики укладывали бочки с нашей рыбой. Вот она куда идет. Мы все говорим — трудней и опасней нашей работы, на СРТ, нету, но и тут тоже не санаторий. Строп уходит вниз и мотается в трюме, пока его с какой-нибудь палубы не притянут багром. Прорва такая, что в ней бы семиэтажный дом поместился. А если силы не хватит строп притянуть, да его поведет на волне, то ведь сорвешься — костей не соберешь.
Здесь же, над люком, рокотал конвейер, двигались по нему ящики с сельдью, — деликатесного, ящичного посола, — женщины черпали ковшиками из чана тузлук, подливали его в ящики. Да и не сразу поймешь, что это женщины, — они в сапогах, в роканах, в буксах, на головах у них шапки, и лаются не хуже мужиков.