Страница 7 из 25
Я толкнул стеклянную дверь кафе. Молескиновые сиденья. Мраморные столики. Как может сочетаться эта настолько знакомая обстановка с тем нелепым и ужасным, что осталось снаружи?
Человек не заметил, меня. Наклонившись над ящиком кассы, он тщательно пересчитывал деньги, часто слюнявя палец.
Я слегка дотронулся до его плеча. Одним резким движением он обернулся, одновременно выхватывая большой вороненый кольт. На его осунувшемся и небритом лице горят ожесточенные и беспокойные глаза, а рот застыл в зверином оскале.
– Какого еще… вам тут нужно?
Это унтер-офицер. У него нашивка на рукаве форменной рубашки, правда грязной и порванной.
– Я не видел никого четыре дня, — говорю я. — Я ищу свою жену.
И после некоторого колебания добавляю:
– Какие новости?
Небрежно крутнув револьвер вокруг пальца, он засовывает его обратно в кобуру.
– Не тратьте понапрасну слюну! — И постучав себя по уху: — Оглох начисто! А все эти твари с их ультразвуком. — Снова охваченный подозрением, он внимательно окидывает меня взглядом с головы до ног. — Скажите-ка, вы что не знаете, что все гражданские лица должны были покинуть город? — И тут же, пожав плечами, он заходит за стойку и достает бутылку и два стакана. — Гражданские, военные — теперь один хрен! Два дня тому назад мы заняли позицию около завода пластмасс, на том берегу реки. Знаете? Надо было видеть этот поток: на грузовиках, автобусах, легковых, велосипедах, пешком… И, небось, не больше половины понимало, что происходит. По радио не успели еще ничего толком объяснить, как бац! И нет больше радио. А они: «Это русские! Нет, это американцы!». Никто и верить не хотел сообщению насчет того, что это вторжение этих… как их?.. инопланетян.
Он поднимает свой стакан и протягивает руку, чтобы чокнуться.
– «Чин-чин» можно не говорить, все равно не услышу!.. Ну, мы, по правде говоря, тоже не очень-то поверили в это дело. Да и как такому поверишь! Нам, правда, объяснили, что эти типы — с другой планеты. С какой такой планеты? Сказали, что они уже и в Америке, и в Канаде, и в Англии, и, может быть, в России. Пойди, проверь! Сказали, что на этот раз сражаться придется не за территорию и не за идеи, а за свою шкуру. Так-то оно так, но чем?
Делая вид, что держит в руках какое-то оружие, он издает свистящий звук сквозь зубы.
– Да! Поначалу с огнеметами хорошо пошло. Врезали им от души! Вы этих тварюг видели вблизи? Не знаю почему, но до ужаса хочется их убить, раздавить, уничтожить. Может быть, потому что тошнит от одного их вида? В общем, дали им дрозда нашими горелками! Подожгли их видимо-невидимо! Но недолго мы радовались. Они начали звинчать. И почти вся рота полегла. Мы отступили на этот берег реки, и — слушайте внимательно! — саперы взорвали мост.
Он разражается смехом, в котором слышно все, кроме веселья.
– Как будто это могло помешать им прыгать, этим тварюгам! У них толчок такой, что они запросто прыгают на двадцать метров, а если свои крылья расправят, так и того больше. Похоже, что если бы не земное притяжение, сиганули бы еще дальше! Нет, нет, зря рот раскрываете, говорю вам! Я ничего не слышу! Знаете, что мы с вами сделаем? Попытаемся найти легковушку или джип и уберемся из этого чертова города. Должны же где-нибудь быть люди?
Я отрицательно качаю головой.
– Что? Вы что тут свою жизнь хотите закончить?
Я открываю рот, но спохватившись, вырываю листок из записной книжки и пишу:
«Я должен найти свою жену».
Опершись локтями на стойку, в позе, типичной для хозяев бистро, он, почесав ухо, говорит с сочувственной иронией:
– Да, вот это, я понимаю — любовь!
Как это кажется теперь странным: вытащить ключ из кармана, вставить его в замочную скважину. Сотни раз я проделывал эти движения, приходя домой. Мария ждала меня. Мне это казалось естественным. Вечно я буду сожалеть о том безразличии, с которым принимал это простое счастье.
Квартира погружена в темноту. Все ставни закрыты. Нет и столь привычных запахов родного дома. Вместо них в воздухе висит стойкий и тяжелый запах сигар.
Я открываю дверь. Боком в кресле, свесив ноги через подлокотник, сидит мужчина. В несвежей майке, с огромной сигарой в зубах, он читает одну из моих книг, поскребывая свою трехдневную щетину.
В довершение всего он встречает меня следующими словами:
– Можно было бы и постучать.
В неярком свете трех свечей, пристроенных на книжных полках, его лицо выглядит осунувшимся, в глазах — тоска. Неужели и у меня такой же затравленный вид?
Я делаю шаг вперед.
– Вам, может быть, это неизвестно, но вы сидите в моем кресле!
Он фыркает.
– То, что буржуазные представления пережили общество, их создавшее, является одним из наиболее смехотворных аспектов нынешней ситуации.
Я имею дело с фразером. Ладно. По крайней мере, он не должен быть опасен. А тот, о ком идет речь, делает широкий жест рукой.
– Ничего больше нет! Все погибло! Все сметено самым исступленным, самым отвратительным, самым бесповоротным бегством! И что мы видим? Появляется один из выживших… Самый последний, быть может… И что же он делает? Кается в грехах? Клянется создать новый, лучший мир? Нет. Он требует свое кресло.
Я опускаюсь на диван. Усталость режет мне икры. В колеблющемся свете свеч я смотрю, как он затягивается сигарой и, вынув ее изо рта, тихо говорит:
– Саранча, была подобна коням… — Его голос крепнет. — Она была подобна коням, приготовленным на войну… Лица же ее — как лица человеческие… — Устремив взгляд в потолок, он словно читает там пророческий текст. — И волосы у ней — как волосы у женщин! И зубы у ней — как у львов!
Апокалипсис!
– А ведь я узнал вас! Вы с седьмого этажа. Вы писатель…
– Да, точно, я жил на седьмом. Но здесь и просторней и удобней. И потом тут есть бар, а также библиотека. Слушайте, у вас был недурной вкус!
– Я разыскиваю жену.
– И здесь вам вкус не изменил! Но должен сказать, что ее здесь нет. Когда я взламывал вашу дверь, я уже знал, что квартира пуста.
– Она ушла?
Он неопределенно машет рукой, и пламя свеч ложится набок.
– Ушла вместе со всеми, когда тут разъезжали с мегафонами. Вздор все это! Куда уходить-то?
Она ушла. Не дождалась меня. Ей стало страшно. А я-то сам, разве я не просидел четыре дня, забаррикадировавшись в отеле, где страх не давал мне даже открыть ставни?
– А вы, вы предпочли остаться?
У него вид, как будто ему предложили нечто дурно пахнущее.
– Дело в том, что я терпеть не могу толпу. Во время исхода в 1940 году — я тогда был совсем мальчишкой — мне все ноги отдавили. Каждый божий день, в течение недель, масса людей наступали мне на ноги! Кстати, хотите знать, где они все оказались, кто послушался этих, с мегафонами? В лагерях.
– В лагерях?
– Да, в концлагерях. И вот этого я как раз понять не могу. Устроив массовую бойню, звинчи проявили заботу об оставшихся. Как только мы перестали сопротивляться, они прекратили избиение. Странно, да?
Он раскуривает погасшую сигару.
– Вы думаете, я тут сиднем сидел? Ошибаетесь. Я выходил. Сначала разгуливал пешком, потом стащил велосипед, а потом — даже машину. И не для того, чтобы убежать. Чтобы смотреть. Я видел такое, такое… Ну и зрелище, скажу я вам! Вы в метро не спускались? Там тысячи сожженных звинчей. Идешь по колено в этой каше. Они устроили там свои первые колонии. А армия залила напалмом все входы и вентиляционные колодцы… Ну а потом, естественно, уж позвинчало, так позвинчало!
Я разговаривал также с массой людей: с военными, с ребятами из Гражданской обороны, с химиками, биологами, другими учеными… Все пытались найти хоть какое-нибудь средство… Кое-кто говорил о контакте, о переговорах… Жалкий лепет! Звинчи и попытки не сделали вступить в контакт. Они приходят, звинчат, и все! Некоторые утверждают: они организованы, значит разумны. Все правильно! Муравьи и пчелы тоже, в конце концов!.. Но взгляните-ка на это с другой стороны: представьте себе, что в глазах звинчей мы — это муравьи. Что человеку стоит разворошить муравейник? И потом, у вас когда-нибудь возникало желание сесть с муравьями за стол переговоров?