Страница 99 из 103
Ни Хрущев, ни Суслов, ни даже 6oлее мелкие партийные шишки, растерявшись, не дали быстрого ответа (на носу был XXII съезд партии, где готовилась уничтожитсльная дискредитация «культа» Сталина), и главный цензор послал вдогонку к предыдущему еще один слезный донос. «Эренбург утверждает что лица еврейской национальности подвергались гонениям по обе стороны фронта: с ними зверски расправлялись фашисты в оккупированных областях, с ними обращались несправедливо и в советском тылу: писателей травили в печати, журналистов и дипломатов не жаловали на работе, самому Эренбургу запрещали писать о боевых делах евреев – воинов Советской Армии. Автору неоднократно указывалось на недопустимость утверждений о будто бы существующей в нашей стране национальной нетерпимости по отношению к евреям»[33].
Несмотря на отчаянное сопротивление и автора, и главного редактора «Нового мира» Александра Тваpдовского, соответствующие фрагменты мемуаров Эренбурга подверглись кастрации в цензуре. Однако Хрущеву хотелось как-то сохранить лицо в глазах «братских» компартий, не называя при этом «больные точки» своими словами. На съезде партии, где разоблачение сталинщины достигло своей кульминации, он в качестве свидетеля выбрал из всех жертв репресий (тогда еще их немало оставалось в живых) еврейку – Д.А.Лазуркину, большевичку-ветерана, проведшую Гулаге семнадцать лет. Предоставляя ей трибуну, Хрущев с подчеркнутым уважением обращался к ней: Дора Абрамовна. Но ширма была слишком хрупкой и прозрачной, она не могла скрыть событий, происходящих в стране.
Приближалась новая антисемитская волна подготовленная в Кремле. Ничего удивительного в этом нет: антисемитизм не есть всего лишь порождение злой воли той или другой руководящей личности, он органически присущ системе, играющей в нужный момент на чувствительных струнках озлобленной массы. Как только политика заходит в тупик, как только становится ясно, что из благих надежд ничего не выходит, что обещания не исполняются, и исполниться не могут, – тотчас извлекается из колоды одна и та же антисемитская карта, безошибочно спасающая – на время игру.
На этот раз камнем преткновения стали экономические провалы, и Хрущев с легким сердцем пошел по сталинскому пути. Лишенный, при этом, присущих Сталину хитрости и коварства, он не озаботился изготовлением какого-либо «идеологического» щита, не нашел своего демагога-«философа», поэтому задуманная Сталиным и счастливо сорвавшаяся благодаря его смерти эпическая трагедия повторилась при Хрущеве как кровавый, но все-таки жалкий и пошлый фарс.
К 1961 году относятся первые очевидные признаки неудач затеянных Хрущевым дилетантских кампаний. Полностью провалилось массовое «освоение целины», то есть покрытых естественной растительностью, никогда не распахивавшихся территорий Казахстана и Сибири. Хрущев решил, что нашел панацею избавить страну от перманентного зернового дефицита, и приказал распахать около 48 миллионов гектаров неплодородной земли, бросив на ее освоение сотни тысяч молодых людей, массу сельскохозяйственной техники, отобранной у всей страны. Бездарно организованая акция принесла не доходы, а неисчислимые убытки.
Столь же бесславно закончилась эпопея с «кукурузацией» всей страны. Решив внедрить «американский опыт», Хрущев обязал, не считаясь с климатическими условиями, навыками, наличной техникой, всюду сажать кукурузу, обещая уже через год повсеместное процветание. (Александр Безыменский – вчерашний «эксперт», сиречь соучастник разбоя, завершившегося казнью «буржуазных националистов-еаковцсв». подсуетился и тут, и не побоявшись выставить себя на посмешище, опубликовал в «Вечерней Москве» такие стишки:
Но там, где ей расти не положено, кукуруза так и не произросла. Провалился скандальный лозунг «Догнать и перегнать Америку по производству мяса и молока» – практическим результатом стало вызвавшее сильное брожение в обществе, повышение вдвое и втрое государственных цен именно на эти продукты.
Над Хрущевым смеялись едва ли не в лицо. Месть не замедлила. Ее жертвами, как всегда, стали все те же.
Короткий период «оттепели», который был воспринят как эра милосердия, оживил теневую экономику, которая восполняла хоть как-то зияющую пустоту рынка и несколько смягчала перманентный дефицит самых необходимых товаров. Вместо того чтобы этому способствовать, легализовав подпольные производства и обложив его налогами, Хрущев начал на них безжалостное наступление, быстро разобравшись, что большинство подпольных «бизнесменов» были евреями. Особый цинизм состоял в том, что теневая экономика, или, как ее называли в Советском Союзе, – «нелегальный бизнес», могла функционировать лишь при содействии и деятельном участии партийных верхов и лиц, занимающих крупные посты в государственном аппарате. Без них так называемые «левые цеховики» не могли бы получить сырье, принадлежащее государству, ни принадлежащее ему же техническое оборудование. Начался быстрый рост коррупции, который распространился по всей стране в масштабах пандемии.
Однако Хрущев, не смея, естественно, признать это явление за реальность, – и разложение аппарата, и все свои экономические провалы – решил свалить на евреев, направляя народный гнев по многократно испытанному руслу. Пресса, особенно региональная, запестрела нарочито провоцирующими русский слух еврейскими именами в совершенно определенном контексте. Вот образчик одной из более чем двухсот аналогичных[34] публикаций этого рода: «Юда Гольденфарб, Моня Шнайдер, Хаим Кац, Шлема Курис, Янкель Пойзнер, Сарра Гринберг, Фаня Койферман, Аарон Гертер, Елик Кушнир, Питель Вейцер, Ида Нудельман, Наум Фельдман – чего, скажите, ждать от этих мошенников? Можно ли говорить о совести, о порядочности применительно к такой теплой компании?»[35]
Нет никакой возможности привести другие цитаты – они ничем не отличались от разнузданной прессы Юлиуса Штрейхера и других нацистских антисемитов, а по яркой эмоциональности красок нередко ее превосходили. Все-таки не удержусь еще от одной цитаты, на этот раз из статьи, опубликованной в самой тиражной центральной газете – органе советских «профсоюзов»: «На скамье подсудимых из всей гоп-компании меламедов, рабиновичей, зисмановичей и других таких же, выделяется один. У него картавая речь, крысиная физиономия, горбатый нос, один глаз косит, взгляд вороватый – это Арон, кто же еще?!»[36]
Гнусно спекулируя на нищете русского народа, в которую они же сами его ввергли, Хрущев и его компания направляли общественный гнев в нужную им сторону.
Вершиной правового беспредела по-хрущевски было беспримерное даже для сталинских времен придание закону обратной силы. Сталин убивал миллионы людей тайно и без всякой ссылки на закон, но войти публично в формальное столкновение с законом он не позволял. Внешне все должно было выглядеть безупречно. Хрущев, в силу полной своей дремучести, этим пренебрег. Когда он узнал, что два еврея-«валютчика» (по формуле обвинения они нелегально покупали конвертируемую валюту и по чуть большей цене ее продавали) – Рокотов и Файбишенко – приговорены к 15 годам лагерей (по закону, действовавшему на момент совершения «преступления», самое суровое наказание за это деяние не могло превышать и трех лет лишения свободы), он спросил: «Почему не расстреляли?» Ему объяснили, что подсудимые приговорены к максимальному сроку наказания, предусмотренному новым законом (к тому же не имевшим обратной силы). Хрущев вышел из себя: «Мы законы пишем, мы же их изменим». Изменили еще раз!
Были приняты опубликованные в печати три указа об ужесточении наказания, вплоть до расстрела, за некоторые деяния[37], а по ряду дел – секретные указы, «разрешающие», то есть – приказывающие, еще до рассмотрения дела судом, приговорить конкретных подсудимых к смертной казни с приданием этим законам, «в порядке исключения и применительно к данному случаю, обратной силы». Рокотов и Файбишенко были расстреляны[38]. Всего же среди смертников, о которых идет речь, оказалось 163 еврея (в том числе несколько женщин) и пятеро «лиц не еврейской национальности»[39]. Все это были люди с низшим образованием, но с явным даром ведения бизнеса в неподготовленной к нему стране. Доживи они до наших дней, стали бы олигархами и министрами…