Страница 10 из 167
Интересы новоявленных рабовладельцев и новоявленных рабов оказались достаточно согласованными — при всей парадоксальности этого явления. «Классовые противоречия», не исчезавшие в русских селениях, оказывались тогда вовсе не столь «антагонистическими»: и у помещиков, и у крестьян были абсолютно сходные стремления — поначалу просто выжить, скорейшим образом позабыв все тягости и бедствия Петровского царствания, а уже затем зажить по возможности лучше. И в целом в срединные десятилетия ХVIII века это заметно удавалось и тем, и другим.
Помещик той поры действительно становился опекуном и покровителем собственных крестьян. Много позже, однако, когда грабительские замашки Петровского государства и его сатрапов отошли в далекое прошлое, а управление крестьянами, оставшимися вне помещичьей собственности, оказалось в руках таких людей, как, например, любимый министр Николая I граф П.Д. Киселев, подобные представления о роли помещиков стали явным анахронизмом.
Тем не менее образ помещика — доброго отца и благодетеля — усиленно культивировался дворянской пропагандой вплоть до последних времен крепостничества. Вот, например, типичные рассуждения об этом двоюродного брата и близкого друга Н.Г. Чернышевского — А.Н. Пыпина: «Старшее поколение, мирное и доброжелательное, не видело в крепостном праве никакой несправедливости по существу: крестьяне не могли обойтись без опеки, — и действительно в тогдашних условиях помещик закрывал крестьян от другого постороннего произвола; в трудную пору, когда случался неурожай, помещик обязан был заботиться о том, чтобы помочь, сколько можно, крестьянской беде, — так это у нас и бывало».[57] Ниже мы приведем любопытнейшее продолжение этой цитаты.
Постепенно и помещики освобождались от обременительных обязанностей государственной повинности: в 1736 году один член каждого семейства получил право открепиться от службы — чтобы иметь возможность лично управлять поместьем, а срок службы всем остальным ограничивался двадцатью пятью годами. Со стороны государства это было вынужденными мерами, направленными на повышение эффективности налогообложения: помещиков все более прочно привязывали к имениям, дабы они более заинтересованно вникали в конкретику сельского быта, обеспечивая поступление налогов.
Без таких дополнительных мер успехи послепетровских преобразований имели достаточно относительное и преходящее значение. Так, уже к 1738 году на крепостных крестьянах числилась недоимка сборов по подушной подати почти в 2 млн. рублей, из них около 1,2 млн. — на крепостных незнатных помещиков, ставших таковыми совсем недавно — при Петре I и позднее.[58]
Спросите любого современного россиянина (президента России — в первую очередь!): что является главным средством улучшения положения России? С незначительными исключениями почти все однозначно ответят: конечно, наведение порядка. Так же, разумеется, рассуждали в России и два с половиной века назад — с соответствующими результатами и последствиями, что тоже разумеется.
Вот и новоявленных петровских дворян напрямую принуждали заняться наведением порядка в их собственных имениях!
18 февраля 1762 года Петр III полностью освободил дворян от обязательной государственной службы — благодарные подданные тут же свернули ему шею![59]..
Если до 1762 года труд крестьян на помещиков объяснялся как бы государственной повинностью тех и других, то позже эта новая традиция лишилась правовых основ.
Налоги платили и крестьяне, свободные от помещиков (их именовали государственными крестьянами), и городские низы — размер подушной подати был универсальным, но все они оставались свободны от необходимости полностью содержать сборщика налогов и его семью, причем по нормам, никогда и никем не регулируемым (к вопросу об ограничении дней работы на «барщине» мы еще вернемся).
Легко представить себе, какое впечатление произвел на современников Манифест от 18 февраля 1762 года. В.О. Ключевский на этот раз вполне справедливо заметил: «По требованию исторической логики или общественной справедливости на другой день, 19 февраля, должна была бы последовать отмена крепостного права» — и ядовито заключил: «она и последовала на другой день, только спустя 99 лет»![60]
Так же расценивал происшедшее и коллега Ключевского по кадетской партии, видный ее идеолог П.Б. Струве, писавший в грозном 1918 году: «Личное освобождение крестьян назрело уже во второй половине XVIII века, когда было отменено прикрепление дворянства к государству в форме обязательной дворянской службы, и потому оно запоздало на целое столетие, и это запоздание отсрочило и затянуло до нашего времени постановку и решение двух других сторон крестьянского вопроса — утверждение земельной собственности и упорядочение землепользования».[61]
Российское крестьянство, до которого далеко не сразу дошел смысл нововведения, прореагировало в конечном итоге весьма выразительно: крестьянская война под водительством Е.И. Пугачева в 1773–1775 годах едва не поставила российскую государственность на грань полной гибели — но об этом ниже.
1.3. Демографический бум в России
Тягчайшая эксплуатация, переходящая в разбой, которой в течение предшествующих веков подвергалось российское население, не позволяла мужикам буквально поднять головы (а также другие части тела). Поэтому в течение двух с половиной столетий, с начала ХVI по середину ХVIII века, общая численность российского населения постоянно колебалась в пределах 6,5 — 20,0 млн. человек, неизменно снижаясь в периоды внешних и внутренних кризисов.
Последнее убывание приходится на царствование Петра I.[62] Позже подобное явление вовсе не наблюдалось (даже и в советские времена, если верить замечательной отечественной статистике): все потери, даже самые ужасающие, в кратчайшие отрезки времени компенсировались высокой рождаемостью.
Стабилизация социально-экономического порядка в ХVIII веке привела, однако, и к заметной стабилизации демографического роста. Дополнительную роль сыграли и иные факторы, прежде всего — включение картофеля в рацион питания россиян, что первоначально было встречено достаточно консервативным сельским населением крайне враждебно. Но для нас тогдашние бытовые подробности не столь важны (в отличие от социально-экономических) — все-таки стиль жизни изменился с тех пор до неузнаваемости.
Фактом остается то, что в середине ХVIII века численность российского населения впервые перевалила за 20 млн. и продолжала стремительно возрастать.
Вот как выглядит эта динамика:[63]
1724 год — 13,0 млн.
1744 — 18,2
1762 — 23,2
1795 — 37,2
1811 — 41,7
1815 — 43,1
1857 — 59,2.
Как видим, даже тягчайшие военные испытания 1812–1814 годов существенно не притормозили столь впечатляющую тенденцию. Правда, в последней трети ХVIII века начала стремительно возрастать и территория, захваченная Россией у соседей.
Численность населения, поэтому, увеличивалась и за счет насильственного присоединения новых подданных. Именно тогда захват восточнопольских территорий, в значительной степени населенных евреями, породил и еврейский вопрос в России.
Но подобный прирост играл все же не решающую роль: и в пределах старой территории, какой Россия неизменно располагала в 1725–1762 годах, численность населения выросла к 1815 году до 30,5 миллионов — в два с половиной раза менее чем за век, а к 1857 году — до 48,7 млн., т. е. почти в четыре раза менее чем за полтора века.[64]
57
А.Н. Пыпин. Мои заметки. // Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. М., 1982, с. 106.
58
С.М. Троицкий. Указ. сочин., с. 139.
59
Здесь, к сожалению, нет места для обсуждения парадоксальной политической ситуации, сложившейся при Петре III.
60
В.О. Ключевский. Указ. сочин., с. 300.
61
П.Б. Струве. Исторический смысл русской революции и национальные задачи. // Из глубины. Изд. 2-е, Париж, 1967, с. 294.
62
Я.Е. Водарский. Указ. сочин., с. 54.
63
Там же, с. 54–55
64
П. Милюков. Указ. сочин., с. 24.