Страница 37 из 48
— Хоть и Энкеле, тебе-то что?
— Да ничего….
Мягко скользнуть по плечу рукой, отвернуться, чувствуя дрожь в коленях, да только уйти нельзя! Нельзя бросить, не чужой же, свой! Сын!
Только ближе были б, если б были чужими! Не мог приблизить его к себе. Не мог. Боялся снизойти до самой малой, дружеской орбиты. Из виду не выпускал, но и в душу не лез. Боялся. Боялся, что отгадают, вычислят, найдут. Что вернут к трону, да не только его самого. Что и Аториса не минует эта участь — Эрмэ!
— Ничего. Кроме одного. Ты не я. Сожалеть будешь.
— А ты, стало быть, не каешься?
Покачать головой, изгоняя из глаз сомнения и грусть.
— О чем мне каяться, Аторис? Один я во всем мире этом подлунном. У меня дочек, как сирены поющих, нет. Император же любит музыку. И рыжих, строптивых, словно огонь, любит. Пойдешь на поклон к нему — последнего дорогого в этой жизни лишишься. Мне, конечно насолишь. Только и самому несладко будет.
А в ответ — смех. Горький смех. Злой и гневный.
Обернулся, взглянуть, что же так насмешило. Жарким гневом полны черные глаза. Жарким гневом, почти что безумием. Не объяснить его, не понять. И принять невозможно.
— С тех пор, как нет Иридэ в этом мире, и мне терять нечего, Дагги. Сам знаешь!
Сказать бы «опомнись», только опомнится ли? Войдет ли в разум? И страх струйкой стекал по позвоночнику вниз, от самой макушки. Холодил не кожу — разум.
— Что я должен знать? — произнести чуть слышно, поведя плечами.
— Довольно милая женушка, Эльния мне рога наставляла. И с тобой, верно, более, чем с другими! Ох, недаром Лия, девчонка так на тебя похожа. Не зря!
Отступить на шаг. Не деланным было в этот раз изумление, искренним. Мутилось в голове, набатом стучало в груди.
И в первый раз не знал что сказать, что сделать…. А земля, качаясь, вскачь убегала из-под ног. И близким было безумие. Вплотную подступал колодец с тьмой.
— В своем ты уме, Аторис? — только и произнести, не в силах вернуть сиянье лицу и безмятежность взору. — Что говоришь такое? От крови родной отрекаешься?
— От крови родной ты отрекся!
Жалит усмешка, да только ж за что? Подойти, как на цыпочках переступая, как по стеклу идя, натертому маслом! Вплотную подойти. С высоты своего роста смотреть, схватить за плечи, не удерживая силы, вцепиться пальцами в плоть, встряхнуть, словно помогло б это очнуться.
Пришелся удар кулака под дых, под самую диафрагму. Словно из железа кулак, и тяжел и тверд. Да еще прибавляет сил нерассуждающая темная ярость.
Отступить, уходя от второго удара, нет желания быть мишенью, но и уйти нельзя, не объяснив. И лети все в тартарары, только оборвать безумие это он должен!
Что это? Как это? Почему, как глупые мальчишки, которым в голову ударила ярость, катаются вместе в пыли? И берет верх в схватке Ордо. Нет сил собраться, наполнить себя яростью, бить в полною силу. Да и нельзя. Еще убьешь ненароком. Не простит этого Судьба! Сам себя не простит.
И словно во сне, поверх всего это безумия небо — высокое, синее, и стелется меж землей и небом визг Лаэйллы. И отчетливы как никогда — ветви, тянущиеся в небо, холод земли под лопатками, колыхание трав.
Углом глаза заметить движение, тень, метнувшуюся к ним. Гибкая фигура, налитая силой и злостью. Сверкнул холодный блеск стального зуба, зажатого в руке. И словно во сне тянутся мгновения. И миг узнавания горек. Как все это лучезарное, яркое утро. Как высокий небосвод.
Илант!
Дождался-таки мига своего торжества. Не бросает слов на ветер.
Только как горько это, как больно!
Вздохнуть, забыв о боли в подреберье, про разбитую скулу и губы! Вздохнуть, как когда-то у подножия трона, не желая сдаваться и признавать поражение.
Из последних сил умудриться скинуть с себя Ордо, накрывая своим телом, закрывая от холодной блистающей стали, от клыка кинжала, принимая удар на себя.
Только дернуться невольно, чувствуя, как холодное жало входит в плоть, разрывая мышцы. Как скользит по ребрам. Благословение небесам по ребрам, а не под них!!!
23
Кусать губы, морщась от боли, утонув в глубоком кресле. Исподтишка наблюдать за Ордо, стоявшим около открытого окна. А в кресле напротив — Илант, сидит, опустив голову.
— Дали небесные! — сорвалось с губ, опалило жаром. — Я надеюсь об Эрмэ, Аторис, ты говорил не всерьез?
Обернулся Ордо, обвел взглядом комнату, приблизился почти бесшумным шагом.
— Не знаю, — ответил-таки! Ответил!
Сел в третье кресло, так что бы видеть обоих. Потянувшись, стянул из вазы кисточку винограда, общипывая, забрасывал ягоды в рот.
Сказать бы «ты эту затею брось». Но как тут скажешь? Только повернуться, устраиваясь поудобнее, так, что б не тревожить свежей, только что обработанной, раны.
— Больно? — спросил Илант, вскакивая на ноги….
— Сиди, чудо….
Переведя взгляд, посмотреть в лицо Ордо. Нет, до сих пор так и не понял, не догадывается даже, почему прикрыл его собой. Правда ярость ушла. Теплится в глубине глаз светлячок благодарности.
Ничего, ненадолго. И ведь видно, что собственная благодарность Ордо в диковинку. Что если б мог — скрутил ей голову, как куренку. Привык ведь уже — не верить. Ненавидеть и презирать.
Только улыбнуться побелевшими кончиками губ. Отмахнуться от заботы Иланта.
— Ты лучше иди, вина принеси. Мститель….
Вновь посмотреть на Ордо, кусая губы.
— Дурак ты, Аторис, — заметить с ехидцей.
Усмехнулся Ордо.
— Интересно мне, кто тут больший дурак, — ответил с издевкой, — Ты чего на нож полез? Жить надоело?
— Тебя пожалел, — ответил глухо. — Ради тебя Илант бы руки сдерживать не стал. Убил бы….
— Ну и убил бы, — спокоен голос, нет в нем сожалений. — Что такого? Все в жизни бывает. Ну а ты Рэну к рукам бы прибрал. Тоже неплохо.
Улыбнуться слегка. Больше глазами, нежели шевеля губами.
— Зачем ты бунт поднял, Аторис? Для чего? Столько крови пролил. Ненависть, как болезнь, и не одну душу ты в этот костер бросил. Помнишь, каким был Илант? Не меньше отца тебя любил. А теперь? Каждый день, да не по разу — «убью». Не о тебе говорю. Как жить ему с этим?!
— Не моя забота.
Только вздохнуть в ответ, прикрыть ресницами глаза, чувствуя, как уходят силы, как вгрызается в тело боль.
Ничего, не так страшно, когда болит тело. Когда болит душа — вот тут не стерпеть. Только ранят слова Аториса, как тот самый кинжал.
— Не твоя. — согласиться спокойно. — Тебе, похоже, все равно. Что б ни случилось — не твоя забота. Эх, Аторис. Когда-то ты таким не был.
— Когда-то и солнце светило иначе.
Легок тон, почти насмешлив. От кого набрался этого? Кто научил? Жизнь?
Посмотреть бы в самые глаза, словно извиняясь произнести «ни в чем я перед тобою не виноват». Только не скажет же! Никогда не скажет. Потому, как его вина. И не сможет забыть об этом.
— Мальчишка-то в чем виноват? Другие чем виноваты?
— А Вэйян?
Хороший ответ. Холодный. Чем бы ни жило сердце, поступки говорят о другом.
Улыбнувшись, стянул Ордо со стола вторую кисточку винограда. Выбирал виноградины, обрывая самые спелые, самые темные. И не спешила уйти с губ улыбка, такая хорошая славная, светлая. Словно бы все, что осталось в нем прежнего. Того, что наполняло сердце когда-то, давно.
— Ладно, шайтан с тобой, Аторис. Только на Эрмэ не суйся.
— Почему? Хочешь остаться в посредниках? — легок тон, почти смешлив. — В принципе, я не против. Плати и сговоримся!
— Дурак ты, Аторис, — произнести покаянно, устало. — Отец твой, что б тебя из Империи выцарапать душой поплатился… и жизнью. Ты же сам хочешь вернуться назад.
Удивленно взлетела в изломе бровь. Стрельнул темный глаз золотистыми искорками.
— Странно. Ты моего отца знал…. Чудеса….
— Знал, — ответить, боясь заглянуть в глаза. — Твоего отца вся Раст-Танхам знала. Да и Лига забыть не смогла.