Страница 20 из 33
Оскорбленный таким отношением к себе до глубины души (думаю, что к нему примешивалась и изрядная доля антисемитизма), я заявил Еве, что больше ноги моей на этих курсах не будет, и настоял, чтобы она рожала в другой больнице, на противоположном конце города. Однако что сделано, того уже не воротишь. Обиду, которая вылетела из моего заднепроходного отверстия, назад уже, так сказать, не затолкнешь…
15
День, когда мой сын Густав появился на свет, был для меня очень волнующим. Произошло это в больнице на противоположном конце города.
Поскольку Густав родился в Германии и мать его была немкой, это стало своего рода завершением целого периода в истории нашей семьи. То, о чем мой дед мог лишь мечтать, воплотилось для моего сына в реальность с самого первого дня его жизни. Я лишь смешал свою кровь с кровью другого народа, а в венах моего сына уже текла изрядная порция самой отборной прусской крови.
Хотя проблемы размножения и продолжения рода в юности меня совершенно не интересовали, однако при этом я всегда знал, что если и соберусь когда-нибудь обзавестись потомством, то произойдет это только за границей и ни в коем случае не у меня на родине. Израильские дети растут в культурной пустыне, в обстановке невежества и насилия. Так рос мой отец, так рос я, так росли дети моих бывших товарищей. Мой же сын Густав воспитывался в утонченной культурной атмосфере пасторальной Европы, стремившейся залечить раны последней большой войны.
Уже в самом начале своего пребывания в Европе я заметил, что европейцы вообще очень любят поговорить об этой войне и о связанных с ней ужасах, о гибели людей, разрушениях и о чудесах, которые с ними случались. Они оплакивали города, стертые с лица земли, вспоминали, как им приходилось убегать, прятаться, скрывать свое происхождение. Ева, например, могла часами рассказывать о том, что пришлось перенести ее родителям. Худенькая, в очках с толстыми линзами, она говорила об этом так, словно пережила бомбардировки Дрездена лично и хотела навеки запечатлеть этот кошмар в своей памяти, дабы наш сын Густав, когда вырастет, стал борцом за мир и вступил в партию зеленых. Кстати, я лично ничего против этого не имел. Экологические проблемы, с моей точки зрения, — полнейшая чепуха. Так что если весь свой юношеский пыл он обратит на борьбу за охрану окружающей среды, никакого вреда ему это не причинит.
Война была чем-то вроде генетической травмы, передававшейся по наследству. У меня на родине существовало множество общественных и частных учреждений и организаций, а также целая армия деятелей искусства, зарабатывавших себе на хлеб за счет запугивания ужасами Третьего рейха. Многие из этих людей принадлежали уже ко второму или третьему послевоенному поколению и лично в самой войне не участвовали. Однако и в Европе, как выяснилось, были люди, относившиеся к воспоминаниям своих родителей так, словно пережили войну сами. Они хотели, чтобы Европа совершила моральное очищение. Ужасы войны были слишком страшными, и человеческая психика не могла их перенести, поэтому память о кошмаре передавалась из поколения в поколение. По-видимому, именно этим и объясняется такое страстное стремление европейцев к миру.
Поначалу непрерывное муссирование воспоминаний о войне казалось мне чем-то смешным и нелепым. Ведь к тридцати годам я и мои товарищи-одногодки пережили уже целых пять войн. Однако, пожив среди прекраснодушных европейцев чуть дольше, я понял, что наши, ближневосточные войны и войны, через которые прошла Европа, по своему масштабу просто несоизмеримы.
Рядом с мировыми войнами наши казались не более чем мелкими стычками, и на фоне массового уничтожения людей потери в наших войнах выглядели всего лишь легкой царапиной. Если уподобить историю человечества скорлупке ореха, плывущего по реке крови, то у моих ближневосточных собратьев вообще нет никакой истории. Несмотря на помпезные траурные процессии с факелами, к которым мы были столь привычны, наша кровь лилась всего лишь тоненькой струйкой. Моим собратьям никогда не приходилось форсировать реки крови, и единственный их вклад в историю — это водопад слез, стекающих по склону меловой горы и испаряющихся на солнце. В стране моего детства никто не знал, что такое проснуться утром и обнаружить, что твоего города больше нет. Мои соотечественники никогда не понимали, что такое широкомасштабные разрушения и что такое по-настоящему кричать от горя. Их плач был лицемерным спектаклем на сцене театра скорби, а массовые траурные мероприятия представляли собой всего лишь сеансы коллективного онанизма.
В те годы земной шар превратился, с одной стороны, в маленькую деревню, а с другой — стал гигантским электронным зеркалом. Ничто больше не могло укрыться от зоркого глаза кинокамер. Картины ужасных катастроф, трансляции спортивных состязаний, сообщения о забавных происшествиях передавались с континента на континент с быстротой молнии, причем зачастую в прямом эфире.
Как-то вечером, когда мы с Евой сидели в обнимку перед телевизором и, в ожидании прогноза погоды на завтра, смотрели новости, показали грандиозную, организованную на правительственном уровне траурную церемонию из Израиля, и Ева заметила, что формы выражения скорби у меня на родине очень сильно отличаются от обычных для других жителей планеты. Сначала я подумал было, что это антисемитская шуточка, но, поразмыслив, пришел к выводу, что Ева, в сущности, права. Мои соотечественники действительно скорбят и оплакивают не так, как другие народы. Например, американских солдат хоронят очень солидно и достойно. Возле могилы собирается небольшая группка родственников покойного. Напротив них выстраиваются солдаты с ружьями. Отец мужественно держит себя в руках. Жена и мать беззвучно плачут, утирая слезы заблаговременно приготовленными для этой цели белоснежными носовыми платочками. Под звуки прощального салюта роскошный гроб, обернутый государственным флагом, торжественно опускают в могилу. Раздается еще один залп — и на этом скромная церемония заканчивается. Мужчины и женщины отправляются домой, чтобы вдали от посторонних глаз вволю отдаться горю, которое отныне будет сопровождать их всю жизнь.
У меня на родине все происходило иначе. Были, конечно, семьи, которые не впускали на кладбище толпы людей и репортеров, но это исключение из правил. В большинстве случаев смерть у нас всегда была достоянием общественности, чем-то вроде национального вида спорта, со своими непременными поклонниками и болельщиками. Похороны павших превращались в массовые митинги районного масштаба. При этом болельщики делились на несколько категорий. Взрослые женщины, вопившие громче других. Очаровательные и юные рыдающие девы. Плачущие десантники. Сломленные горем суровые солдаты. И наконец, специально присланные представители «партий скорби». Последние имели обыкновение не только скорбеть и оплакивать, но и выкрикивать соответствующие лозунги, в которых клялись кому-то и за что-то отомстить.
Как и на любом футбольном матче, на церемонии присутствовали не только болельщики, но и сами игроки — ближайшие родственники усопшего. Они выходили на игровое поле и под крики и аплодисменты зрителей начинали прыгать в могилу, зарывать голову в землю, расцарапывать себя, выкрикивать что-то нечленораздельное и так далее и тому подобное…
Местные телевизионные компании сразу почувствовали, что в таких траурных мероприятиях заложен огромный зрительский потенциал и они будут пользоваться даже большей популярностью, чем голливудские фильмы. Программа «Траур — это наше всё», транслировавшаяся по государственному каналу, и аналогичная ей по содержанию программа «Смерть, смерть, смерть» на коммерческом канале далеко обогнали по своему рейтингу все остальные передачи. Зрители просто обожали подглядывать через стекло экрана телевизора за страданиями своих ближних. Эти передачи будили их воображение. Душными летними вечерами, когда в воздухе не было ни ветерка, мужики с волосатой грудью сидели, развалившись, на своих балконах и, как безумные, переключались с канала на канал, с вожделением созерцая на экране похоронные процессии, морги, приемные покои больниц и рыдающих от горя людей. С ломтем соленого арбуза в одной руке и пультом управления телевизора в другой, они жадными глазами пожирали игроков, бегавших по футбольному полю смерти.