Страница 7 из 22
Лично я родился в 1919 году в семье сапожника Якова Ласкина недалеко от Могилева. Шестеро сестер и братьев. Крикливая и неряшливая мама, в тоже время добрая и заботливая. Отец- маленький, суетливый человечек, часто слегка поддатый. И на этом фоне третий ребенок- мальчик, с детства проявивший недюжинные склонности к обучению. Я сам в пять лет научился читать, используя для этой цели вывески и плакаты. И поскольку книг дома было мало — в основном учебники старшего брата, то я стал читать их. К семи я прочел все за первые три класса. Не только прочел, но и усвоил. Тут родители почувствовали неладное и, с несвойственной им до этого предприимчивостью, стали заниматься моим образованием. Я помню, как мы с отцом ехали на поезде в Могилев к его двоюродной сестре. Отец был в черном драповом пальто, считавшемся парадным, тщательно выбрит, а к привычному запаху кожи и клея, исходящему от него, примешивался ядреный аромат дешевого одеколона.
В разговоре со своей кузиной он подобострастен, но настойчив, и они сходятся в цене за мое проживание. Как результат, отец один возвращается домой, а я поступаю учиться в городскую школу.
Я оправдал ожидание родителей. Я не только с отличием закончил сначала семилетку, а затем и десятилетку, но и сразу поступил в московский медицинский институт. С какой гордостью мои родители демонстрировали меня родственникам в нашем местечке, когда я приезжал на летние каникулы. Мать не знала куда меня посадить и смотрела на меня снизу вверх. Как же — московский гость!
А потом была война. В какой-то мере мне повезло. В то лето я сначала сдавал летнюю сессию, а потом с друзьями собирался ехать в Крым. Ведь я, в отличие от других своих родных, не попал на шестой день войны в оккупацию — немцы появились в нашем местечке так быстро и неожиданно, что никто не успел уехать. И я не был подобно своим родным и большинству наших соседей отправлен в минское гетто и уже оттуда не прошел скорбным путем на Голгофу — в лагерь смерти Саласпилс. Но о том, что я остался один на всем белом свете, мне довелось узнать лишь в марте 45-го года.
По состоянию здоровья — большая близорукость и плоскостопие — я не был признан годным для действующей армии, да и в медиках страна нуждалась не меньше, чем в солдатах, а у меня уже было четыре курса за спиной. Сперва учебу приходилось совмещать с работой в госпитале. Тяжелое было время, но зато какая практика! Потом звание военврача и служба в эвакогоспитале. Осенью 1945 меня демобилизовали и я смог заняться самостоятельной научной работой в одном из ведущих институтов страны. В 28 я уже кандидат наук, множество работ и блестящие перспективы. Но вскоре затеяли борьбу с безродными космополитами, и на некоторое время я был отстранен от дел.
К счастью, вскоре умер Сталин и всех врачей реабилитировали. Я был восстановлен в правах и стал дальше занимался наукой: защитил докторскую по органам внутренней секреции и довольно рано стал профессором. Научные симпозиумы, печатные труды, которые переводили и печатали даже за границей. Еще немного и меня бы избрали членкором медицинской академии, но в 1958 я трагически погиб. И по довольно нелепой причине — отдыхая на природе подцепил клещевой энцефалит…
Валерий, ознакомив таким образом меня с моим прошлым, продолжал:
— Вскоре тебе предстоит предстать перед Высшим Судом. Он основательно разберет твое дело и решит, как с тобой быть. Если будет признано, что ты достойно прошел четвертый уровень, то у тебя будет выбор: приступить к пятому, или же перейти подобно мне в технический персонал…
После небольшой паузы он добавил:
— Я здесь тоже после четвертого этапа… Ну а если Суд посчитает, что ты не справился: жил не по укладу, или же задание не выполнил, то не обессудь — накажут. Кому много дается, с того и спрос соответствующий.
— Как накажут? — спросил я. — Отправят в Ад?
Валерий только усмехнулся.
— Понятие Рая и Ада привили людям священники разных религий, пытаясь втолковать своей пастве наше учение о заповедях и о нас, избранных, несущих это учение людям. Рай и Ад — своеобразные кнут и пряник для простодушных мирян. Будешь жить честно, по законам и заповедям, и будет тогда тебе спасение и вечная жизнь.
Будешь нарушать и ждут тебя вечные муки и наказание ужасное. Даже в античные времена это пропагандировалось. Вспомни хотя бы мифы про Геракла, вознесенного на Олимп к богам, и про Тантала, обреченного на голод и жажду. Ну а поскольку наших избранных среди священников всех религий было меньшинство, то учение искажалось и в разные времена принимало причудливые формы. Ведь как порой расписывали Рай? Как некий вечно цветущий сад с мягким приятным климатом, со сладкоголосыми птичками и невероятно вкусными фруктами, где каждому верующему будет предложен заслуженный им вечный отдых. Короче, что-то вроде элитного комфортабельного санатория для пенсионеров. Ну и что, ты хочешь такого отдыха? — спросил мой собеседник.
Я прислушался к своим ощущениям. Есть и пить не хотелось.
Ни сладкого, ни горького, ни вкусного, ни безвкусного. Ведь у меня уже не было тела, нуждавшегося в физическом подкреплении. Слушать пение птиц? Не знаю. Не более, чем поиграть на балалайке. Я никогда ни в одной жизни на ней не играл, и хоть было ощущение, что в нынешнем моем положении я смог бы исполнить мелодию любой степени сложности, играть мне все равно не хотелось.
Погулять по тропическому саду? Боюсь, что скоро бы мне стало скучно. Что же мне нравилось в моем теперешнем состоянии? И я понял это — мое сознание! Вот, что мне дорого. Я жил четырежды, пусть в первый раз совсем мало — только восемь лет, но в каждой своей жизни я что-то узнавал, я приобретал опыт, и позитивный, и негативный, ну а главное — мне нравилось думать. Думать и понимать, накапливать знания — вот, что мне нравилось в мире живых.
Воистину: я думаю — значит я существую.
Похоже, Валерий понимал, о чем я размышляю. Улыбнувшись, он продолжил:
— Тоже и с Адом. Только во времена средневековья можно было пугать людей рассказами о раскаленных сковородках и котлах со смолой, в которых жарятся грешники. Для человеческих душ есть другое наказание и страхи у них другие. И ты знаешь какие.
Он поглядел на меня испытывающе.
И я понял, о чем он говорит.
Действительно, зачем мучить бестелесную душу огнем или кандалами, все равно она не почувствует боли, а вот стыдом и страхами — пожалуйста. Ведь, пожалуй, у каждого, да, я думаю у каждого, в жизни случались эпизоды, которых он стыдится. Каждый чего-то или кого-то в прожитой жизни боялся или хотя бы чувствовал ужасный дискомфорт от определенной обстановки и обстоятельств. И вот эти-то страхи, эти-то отрицательные эмоции, уже записанные в нашей памяти и подсознании никуда не деваются. Они всегда с нами.
Вспоминая о них, мы вновь невольно переживаем тот стыд или страх, или тот дискомфорт, что испытывали в ту минуту. Мы с этим живем все время, но в обычной жизни старательно забываем или стараемся забыть обо всем неприятном. Так вот этими-то эмоциями и можно мучить грешную душу. И никакого черта с вилами при этом не надо. На
Суде все это всплывает. И порой в качестве наказания достаточно оставить душу наедине с этими самыми постыдными нашими воспоминаниями и самыми скрываемыми нашими страхами. И от них уже никак нельзя будет откреститься, никак нельзя будет спастись, их только можно будет переживать вновь и вновь. А если ты кого-то унижал или обижал, то могут и тебя заставить пройти через подобные унижения и обиды. Так что, если заслужишь, то качественные душевные мучения тебе будут обеспечены.
— Но это все для простых душ, — продолжил Валерий. — А тебя еще кроме этого могут лишить сана избранного и уже сознание этого мучительно. А ведь еще твою душу могут нивелировать. И быть тебе тогда тварью бессловесной или предметом бездушным.
Это было уже серьезно. Потерять мыслящую душу, стать в следующей жизни животным или насекомым, а то и того хуже — прахом, строительным элементом вселенной без права восстановления — это для мыслящей субстанции действительно катастрофа.