Страница 15 из 22
Хотелось бы еще добавить, что неверие мое продолжалось довольно долго. До тех пор, пока я вдруг не понял, что Бог есть, и часть его заключена в нас самих, в каждом из нас. Господь внутри нас, и именно поэтому все наши действия и помыслы ведомы Ему. И поэтому его невозможно обмануть и невозможно скрыть от него что-либо предосудительное. Ведь невозможно обмануть самого себя или скрыть от самого себя свои плохие поступки. И даже если тебя никто ни в чем не уличил, и ты сто раз считаешь, что ты прав, и даже если совесть тебя не гложет за содеянное, то это совсем не значит, что проступок твой окажется без каких-либо последствий.
Так я понял, что когда-нибудь придется отвечать за все, что я сделал, за все, что не сделал, за все мысли мои и за все мои желания. Одним словом, я осознал существование Бога духа. Но уж в то, что душа может воплотиться в любое тело, я уверовал еще быстрее. Что же касается обрядов, признаюсь, не соблюдал, молитв не знаю и напрямую к Господу поэтому не обращался. Чувствовал, что мне это не дано. Хотя единожды обращался к Всевышнему через посредника. Тогда очень опасно заболела моя дочь. Ее тогда поместили в реанимацию, и врачи долго не могли толком определить, чем же она больна. А девочке не было и полутора лет. Я готов был умереть вместо нее, но Господу не была нужна моя жизнь. И тогда я попросил помолиться за здоровье моей девочки одну свою знакомую девушку. Ее звали Юлией. Она была истинно верующая, я в этом не сомневался, и меня совсем не смущал тот факт, что она была не православной, как я, а евангельской христианкой. Уже тогда я не сомневался, что бог един, а разнообразие религий существует только для того, чтоб люди разных менталитетов могли уверовать в него. И я не сомневаюсь, что Юлия молилась за мою дочь, и, возможно, именно ее молитва спасла девочку. Поэтому мне бы хотелось попросить сейчас не за себя. Я готов ответить за все свои деяния.
Мне хотелось бы попросить Высокий суд за Юлию. Пусть ей зачтется на вашем суде та молитва за мою дочь, как добрый поступок.
У меня все по этому вопросу, — произнес я в заключение.
Валерий внимательно выслушал меня. И, выдержав нужную паузу, возобновил свою речь:
— Что же касается второго завета, то мы не можем предъявить подсудимому серьезных обвинений. Тут он в какой-то мере чист, поскольку за свою жизнь он хоть и увлекался различными идеями и людьми, их проповедующими, но, к счастью, ни разу настолько, чтобы объект интереса превратился для него в кумира. Так что мы не можем предъявить ему обвинение в этом. Но мы не можем и оправдать нашего подсудимого по этому пункту, поскольку идеи, которые он порой разделял и люди, на которых он хотел походить не всегда соответствовали высокой морали избранного.
И Валерий добросовестно перечислил все те моменты, когда я брал себе за образец поведения весьма отрицательных персонажей.
Упоминались в частности Остап Бендер и Энди Таккер. Правда он признавал, что привлекало меня в этих комбинаторах не жульнические их качества — обманывать окружающих я как-то не стремился, а их остроумие и практичный цинизм. Затем я хотел быть крутым рок музыкантом. Мечталось выйти на сцену и сбацать что-нибудь этакое, чтобы девушки завизжали от восторга. Было дело, желал такой славы. Потом я повзрослел и завидовал уже Дон Жуану, ну почему у него столько возлюбленных и так легко, а у меня кот наплакал, да и те даром не даются и не дают.
Если бы у меня было тело и нормальное лицо, я, быть может, покраснел за те мои мечтания, давно уже мной забытые. В данном же случае моей душе пришлось обойтись чувством неловкости.
Отрицать что-либо было бессмысленно и я полностью согласился с обвинением. Действительно, все было. Что ж делать, если только годам к двадцати пяти, я почувствовал себя самодостаточным и понял, что уже не нуждаюсь в кумирах. Многие не избавляются от этого порока до самой смерти.
Потом меня судили за клятвы. Не упоминайте божье имя всуе.
Так это звучало, когда-то давно, когда именами богов клялись и давали обещания. В той жизни, которую я только что завершил, уж не так часто кто-либо употреблял выражение типа "ей богу", или
"бог свидетель", но обещаний давалось не меньше, чем раньше и за каждое из них надо ответить. Особенно за те, которые ты не исполнил.
Когда Валерий стал зачитывать все те случаи, когда я что-либо пообещал, а потом не выполнил свое обещание, я возрадовался, что никогда не был политиком. Бог ты мой, я представил, как же долго и нудно уличают их именно за такие прегрешения. А мой же список оказался не слишком длинным. Мало того, оказалось, что выполненных мной обязательств было значительно больше, чем невыполненных, да и те были весьма и весьма незначительны. То обещал позвонить — и не удосужился, то обещал принести — да забыл или не нашел нужную вещь, то вынужденно обещал что-то сделать, а потом нашел отговорку, чтобы уклониться. Так что стрелка Судебных весов, качнувшись под действием еще одного мешочка на чаше грехов, если и отклонилась влево, так совсем на чуть-чуть. Да-а, не даром я большую часть этой своей жизни чувствовал, что не надо обещать людям того, чего не можешь исполнить…
С четвертым заветом проблем было больше. Согласно ему шесть дней в неделю должны быть посвящены трудам праведным, а седьмой — делам Господа. И если с первой частью завета у меня неприятностей было немного, лентяем я, вроде бы, не был, за трудовую шестидневку отчитаться смог бы без труда. То со второй частью проблем было поболее. Сказывалось атеистическое воспитание полученное в детстве. Мыслям о боге я уделял времени не более, чем ковырянию в носу. В церковь не ходил, нищим не подавал, пожертвований не делал. Мало того, в молодости из озорства и от природной игривости ума я охотно вступал в религиозные диспуты с верующими либо с людьми, считающими себя таковыми, пытаясь доказать им, что напрасно верят они в величие Господа, поскольку бога нет. И каяться бы мне за это по полной программе до скончания века, если бы здесь понимали этот завет также буквально, как понимают его некоторые верующие.
Действительно, когда-то давно, когда эти заветы были даны людям, жизнь их была неимоверно тяжела, заполнена опасностью и непосильным трудом, и главным тогда было элементарное выживание.
В то время был смысл в том, чтобы хотя бы раз в неделю человек отрывался от трудов праведных и посвящал это время отдыху и служению Господу. Но в мое время, в эпоху, когда жил я, это положение уже утеряло свой первоначальный смысл и его стали толковать более широко: ты живешь, тебе дано божественное право на существование, но не забывай хотя бы иногда благодарить Господа за этот дар и не ленись периодически отчитываться перед ним за дела и деяния свои. Думай над тем, угодны ли они Господу.
За нарушение этого завета особо сурово наказывают самоубийц. Душу того, кто добровольно отказался от божественного дара жизни, никогда больше не вдохнут ни в новое человеческое тело, ни в даже другой живой организм. Их удел прах.
Я умер естественным способом, но и такая смерть не спасла меня от неприятных вопросов. Ведь здесь спрашивают за все твои поступки и наказывают за проступки.
Валерий естественно начал именно с проступков и припомнил мне такое, о чем я и сам давным-давно забыл.
— Подсудимый, как вы объясните то, что делали 12 марта 1984 года?
Если бы мне задали этот вопрос при жизни, я бы, пожалуй, никогда не вспомнил этот ничем не примечательный пасмурный день.
Но здесь мне прояснили память настолько, что я без труда, отмотав прожитую жизнь как кинопленку, вспомнил все глупости, что совершил тогда.
Началось все со звонка Сашеньки. Это была очаровательная женщина с дивными белокурыми волосами, с которой мы тогда работали в одной организации, но в разных подразделениях, и которая позволяла мне неровно дышать в ее сторону. Естественно, что мне было приятно, что она вспомнила про меня, и когда Александра попросила о маленькой услуге, я немедленно согласился. О том, что ей требуется Сашенька сообщила при встрече. Позже, когда я уже уверовал в Господа, я бы такими глупостями заниматься не стал и ее отговорил, но тогда я был молод — мне было чуть за двадцать, а еще я был немножко влюблен в Сашу… В общем, она меня уговорила отомстить каким-то своим клиентам, чем уж они ей насолили — не знаю, но, видимо, достали они ее хорошо, если своему коварному ответу моя подруга решила посвятить весь выходной день. Я же должен был быть главным орудием ее мести.