Страница 24 из 31
– Интересно получается.
– А мне, Одри, ты не поверишь: гораздо интересней, кого мы сегодня встретим на этом чертовом банкете. Вдруг там будут общие знакомые? Ведь Виктор знает всех наших, и тусовка, в общем-то, у нас одна и та же…
– Вряд ли, – озадаченно пробормотала Одри, не желая впускать в сердце эту тяжелую мысль. Ей не хотелось, чтобы их с Томом видели вдвоем. Слишком хрупко их счастье. Да и не было пока никакого счастья, так, одни намеки, одни предчувствия. И вдруг появится кто-то и неосторожным словом разрушит все…
События развивались именно так, как расписал Виктор. Ему удалось угадать даже самые мелочи, должно быть, потому, что такие выезды в Европу у него случались раз в месяц как минимум.
Банкетный зал, снятый в отеле при пансионате, оказался небольшим, рассчитанным как раз человек на пятнадцать. Гости должны были собраться к одиннадцати прямо в нем. До этого, как ни просила Одри дать ей немного отдохнуть, Том сам напялил на нее куртку и потащил-таки на гору. Но в пределах территории пансионата: за забор выходить они побоялись.
Вокруг был лес и чистый горный воздух. На небе – звезды и пол-луны. Наверное, ночью будут заморозки… Взявшись за руки, они молча бродили по едва различимой тропе. Вдруг Том остановился.
– Одри, я буду откровенен. Сегодня утром я пришел в дом тети Эллин… Сегодня… как будто это было в другой жизни! Так вот, сегодня я хотел предложить тебе стать моей… как бы это сказать, официальной дамой сердца.
– Любовницей.
– Ну… где-то так. Но не важно, Одри.
– Почему?
– А ты бы согласилась?
– Это зависит от того, как ты будешь уговаривать. Том, ты опять позвал меня, чтобы дразнить?
– Дразнить?
– Да, ты всегда так делаешь. Сначала кидаешь намеки, потом пристаешь, а потом – все превращаешь в шутку.
– В шутку? Но в какую шутку можно превратить мое несостоявшееся предложение?
– Про любовницу?
– Да, про любовницу. Я же этого очень хочу. Я, Одри… Я… знаешь, сколько бы у меня ни было женщин до тебя или после тебя, но ты – исключение из правил. Ты всегда будешь занимать особое место.
– Спасибо! Утешил! И что же это за место?
– Первое, – буркнул он.
Они долго шли молча по шуршащей серыми листьями дороге. Мрачно. Осень. Через три дня – ноябрь.
– Если хочешь знать, – вдруг сказал Том, – вот пока мы не сели за стол и пока ты не обвинила меня в пьяных выходках… кстати, хотя я и бываю пьян, но помню все!
– Все?
– Все!!! И отвечаю за свои слова. Так вот, если хочешь знать, самый главный для меня разговор состоялся тогда…
– Когда?
– Перед моим уходом.
– В ноябре?
– Да. Четыре года назад. – Том смотрел себе под ноги. Он выглядел виноватым.
– И что там было главного?
– Все. От начала до конца. Даже про полководцев.
– Про каких полководцев? – спросила она с подозрением, готовая пощупать лоб у Тома: вдруг мальчик перегрелся или – переохладился?
– Да так, не важно. У тебя было такое лицо. У тебя было отчаяние в глазах, Одри. Ты выходила на крыльцо кафе, чтобы решить свою судьбу, и я сказал тебе про полководцев.
Она все прекрасно помнила. До каждой мелкой реплики. До каждого вздоха.
– Но я не мог! Я… мне было в двести раз хуже! Я чувствовал себя свиньей, которая продалась за десять серебряников. Я продался, Одри, я был молод и честолюбив, мне хотелось подняться в жизни, я был просто дурак!
Она молчала. Как всегда в минуты сильных волнений, гордо выпрямившись и немного откинув голову.
– Я сказал, что мы должны забыть нашу любовь. Помнишь? Одри, мне важно знать: помнишь ли ты? Я сказал. Я сам сказал главное слово.
– А как же «друг с сексуальным подтекстом»? – Одри чувствовала, что начинает умирать. – В Израиле ты говорил, что ничего, кроме этого…
– Да при чем здесь друг! Одри! – Он схватил ее за куртку и притянул к себе, с ненавистью и бесконечной страстью глядя в глаза.
– Том.
– Одри.
– Мне было очень тяжело пережить тот ноябрь, Том.
– Я… любил тебя. И в тот миг понимал, что сильнее чувства ни к кому еще не испытывал. Я любил тебя, Одри, и только лишь одну тебя. Больше никого.
Она старалась справиться с дыханием. В груди почему-то не хватало воздуха.
– Я и сейчас… – Он замолчал.
Она подняла глаза, и Том сорвался:
– Господи, я теряю разум, когда ты так на меня смотришь! Одри, ты – колдунья? Одри, я и сейчас люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. Это очень просто. Только сказать это было непросто, поверь мне… Я хотел сообщить тебе об этом в Израиле. Я за этим туда и поехал… Потом я хотел сообщить тебе об этом у Бриджит… Но напился и наговорил глупостей. Я тебя люблю, Одри, и всегда любил, как бы долго не сопротивлялся этому чувству. Люблю с тех пор, как… целовался с арбузом, танцевал на катере, спал с тобой вместе и боялся притронуться… Я просто тебя люблю. Это ни из чего не следует и ни к чему не обязывает. Это голая данность. Я. Тебя. Люблю.
Стало тихо.
Потом Одри осторожно взяла его лицо в свои ладони и стала целовать. Прошло несколько минут. А может – часов. Они всегда ставили рекорды по длительности поцелуев…
Ничто больше не имело значения, даже время. Одри не могла оторваться от сладкого ощущения полета, которое концентрировалось где-то в области затылка и лишало координации движений. Ей казалось, что она, как космонавт, провалилась в безвоздушное пространство, и точек опоры больше не осталось.
В отель они вернулись, держась за руки, с распухшими губами, опустив счастливые глаза. Банкет уже шел вовсю. Джуди сверкала обнаженными плечами, накануне тщательно обработанными в солярии и массажном кабинете, и в общем, как отметила про себя Одри, была вполне под стать Виктору и всей компании банкиров.
Их шумно приветствовали, представили остальным гостям, среди которых никого из знакомых, слава богу, не было. Впрочем, даже если бы и были, для Одри это уже не имело значения. От счастья кружилась голова, а прогулка в лесу и опоздание на банкет избавили ее от необходимости переодеваться в вечернее платье. Ей хотелось побыстрее уйти от шумной толпы и остаться где-нибудь наедине с собой, чтобы осознать свое счастье. У нее перед глазами до сих пор еще стояла картинка: ветка сосны, свисающая над их головами, чудесный смоляной запах и лицо Тома: «Я. Тебя. Люблю».
– Я не могу улыбаться, – прошептала она ему, опустив лицо, – у меня губы болят.
Том сжал ее руку под столом:
– Сейчас пойдем. Тут и без нас весело. А светские беседы – это не мой конек.
– Еще пять минут для приличия. – Она уже представляла, как сейчас степенно войдет в номер, посидит в ванной, чтобы немного побыть наедине с собой, перед тем, как окончательно броситься в объятия Тома…
Удивительно, но больше всего ей хотелось остаться наедине с собой, а не с Томом. В ее голове начали происходить странные вещи, словно она разделилась на две половинки, на две Одри. Та, которая ждет и любит, все еще бродила где-то в потемках. Второй Одри целиком и полностью доставалось счастье обладания Томом, но совершенно не было желания всем этим пользоваться. Кстати, и та, и другая были уверены, что еще не конец приключениям. Да, нужно остаться одной хотя бы на полчасика, и…
Едва дверь номера закрылась за ними, Том начал сдирать с нее одежду. Забыв о своих планах, забыв обо всем на свете, Одри вторила его движениям. Ее тело каждой клеточкой кричало, что жаждет его, и она не противилась этому порыву, может быть, впервые радуясь бессмыслице, творившейся в душе. Какая разница, что будет ПОТОМ, сейчас существует только СЕЙЧАС. И со всей страстью, на которую только была способна, Одри отдавалась Тому или забирала его себе – теперь между этими понятиями никогда невозможно будет провести грань: они вместе – единое целое.
Обнявшись, они уснули в смятой постели, приблизив друг к другу лица и перемешав дыхания.