Страница 35 из 67
— Более-менее.
— Скорее более, чем менее. А теперь ты вынуждена сидеть в лесу с одним из этих мужиков, принимать его помощь и даже слушать его излияния. Неприятная ситуация.
— Неприятная, — сухо подтвердила Стелла.
— Сочувствую, — сказал Роберт и отвернулся к костру.
Поддерживать дальнейший разговор он, похоже, не собирался. Стелла вдруг пожалела о том, что припомнила этот случай. Только что принявший приятные очертания вечер был скомкан, смят и безнадежно испорчен. Тишину теперь нарушало лишь потрескивание костра. Стелла непроизвольно вдохнула и плотнее обхватила колени.
На мгновение ей захотелось, чтобы Кевин никогда не пересказывал ей тот разговор. Чтобы он рассказал это кому-нибудь другому. Джоан, например. А кстати, почему он не рассказал об этом Джоан? Почему решил поделиться этой информацией именно с ней? Хотя не очень-то он хотел делиться. Из него пришлось все вытаскивать, словно клещами. Пришел он для чего-то иного. Интересно, для чего? Как только все было рассказано, он распрощался. Может, ничего больше он рассказывать и не хотел? Но тогда выходит, что он специально оговорился. Так чтобы она заинтересовалась и начала расспрашивать.
Нет, тут что-то не сходится. Кевин очень славный, самый славный из них всех. Он едва сдерживался, когда пересказывал этот разговор. И так смущался, когда говорил об аварии, которая оставила его без семьи. Разумеется, господину Супермену это не очень нравится. Господин Супермен никогда бы не позволил себе пересказать подобный разговор женщине. Хотя господин Супермен к ним, в общем, неплохо относится. Судя по его рассказам, он даже брал их с собой в свои опасные походы. И вообще, если бы не этот разговор в баре, его никак нельзя было бы заподозрить в подобных взглядах. Похоже, он даже обиделся. Несмотря на то что супермены должны быть вроде бы выше подобных эмоций. А может, Кевин что-то напутал? Может, это кто-то другой советовал быть осторожным? Само слово «осторожность» как-то слабо вяжется с Робертом.
— Роб, — тихо спросила она, — это был не ты? Это кто-то другой посоветовал?
Господин Супермен ответил, не отводя взгляда от огня. Ответ его был весьма загадочен:
— Неверный вопрос.
— Что это значит?.. — начала Стелла. — Тебя там что, вообще не было?
— Теплее.
— Не понимаю.
На этот раз господин Супермен повернулся в ее сторону.
— А почему ты считаешь, что там вообще кто-то был? — спросил он, глядя на нее в упор.
Спать не хотелось, читать тем более, говорить в это время уже было, очевидно, не с кем, да и не особо сейчас тянуло на разговоры, и Майкл спустился во двор. Снаружи было свежо и темно. Где-то неподалеку шумел невидимый лес, да с озера изредка доносился невнятный звук — то ли плеск, то ли тихое постукивание. Вверху протарахтел вертолет. Майкл машинально поднял голову и замер при виде открывшейся картины. Черное, глубокое, без единого облака небо было усыпано крупными, мерцающими звездами. Оно никогда не бывало таким в городе. Там холодный свет звезд растворялся в зареве городских огней, тускнел от постоянно возносящихся к нему выхлопных газов, заслонялся громоздящимися силуэтами домов. Ночное небо в городе было частью пейзажа, причем отнюдь не самой впечатляющей. А здесь небо уверенно властвовало над землей. Оно простиралось, словно бесконечное, сияющее неземными бриллиантами покрывало, укрывшее все вокруг: и спящее озеро, и неспокойный лес, и таинственно молчащий дом, и пустынный пляж. Оно укрывало весь мир, и грань горизонта лишь подчеркивала его спокойную бесконечность.
И главным на этой черной пелене были звезды. Не тонкий серп луны, не стремительно уносящиеся прочь случайные огни вертолета, а именно звезды. Все они — одинокие и сплетающиеся в привычные узоры созвездий, крупные и едва видимые — притягивали и манили к себе своим ярким, бледно-голубым вечным сиянием. Совсем как в тот вечер, подумал Майкл. Тот вечер был уже лет пятнадцать, если не все двадцать назад, и случился он совсем неожиданно, и пролетел он мгновенно, но в памяти он остался навсегда. Было в тот вечер все, о чем может мечтать подросток: и кажущаяся очаровательной девушка, и безмятежное спокойствие вокруг и беспричинная уверенность в том, что никто не помешает, и не запачканное взрослой практичностью растущее влечение, и смешанная с неуверенностью напористость, и тихий смех, и дурашливая борьба, и расстеленный на начинающей холодеть земле пиджак. И звезды. Холодные яркие звезды, которые все видели и которых увиденное совершенно не взволновало. Потому что они видели многие-многие тысячи подобных пар, и вздумай они волноваться о каждой из них, они бы давно перегорели.
Точно такие же, подумал он. Как будто ничего и не изменилось. Но изменилось многое. Протекло пятнадцать… нет, какие пятнадцать, какой же это был год?.. девятнадцать лет. И где та очаровательная девушка, я понятия не имею, хотя лет шесть назад я слышал, что она успела развестись и еще раз выйти замуж. И мне уже почти тридцать четыре. И неуверенности с женщинами я уже давным-давно не испытываю. И занимают меня уже совсем другие вопросы, например, как победить на этом странном курсе, в чем вообще его смысл и что творится на работе в мое отсутствие. Того восторженного паренька, который взглядом победителя смотрел на эти звезды девятнадцать лет назад, давно нет на свете. Он исчез, ушел в никуда, и вместо него по земле ходит озабоченный взрослыми серьезными проблемами начальник, которого все называют молодым, но который, если разобраться по-настоящему, уже не особо молод. А звезды остались такими же. Они будут такими же и когда этот «молодой начальник» исчезнет, и когда пропадет сменивший его «зрелый мужчина», и когда улетит в небытие «еще крепкий человек», и когда «моложавый старик» превратится в «дряхлую развалину», они будут такими же. И даже когда эти метаморфозы вообще прервутся навсегда, и растает даже оболочка, в которой они происходили, звезды будут точно так же равнодушно мерцать над землей, над озером, над лесом.
Да что там я. Все эти всемирно известные диктаторы и завоеватели, о которых мы говорили день назад, эти чингисханы и наполеоны видели те же самые звезды. Именно те самые звезды, на которые я смотрю сейчас. Может быть, под другим углом, но все равно именно те же самые. Они горели честолюбием, они строили свою жизнь на честолюбии, они шаг за шагом создавали себе имя. Они поднимались над толпой, вели за собой, вдохновляли одних и приводили в трепет других. Они жаждали власти — безграничной, беспрекословной, не знающей аналогов в истории. И они преуспевали в этом. Мир дрожащим шепотом повторял никому не известное десять лет назад имя, и еще недавно презрительно фыркавшие цари спешили на поклон. И не было у них другого желания, кроме власти. Деньги, женщины, рабы, дворцы, монументы, сокровища — все это были атрибуты. А власть, абсолютная власть, была целью. И они обрели ее, и покорили десятки народов, и по дороге умертвили сотни тысяч, если не миллионы, людей, и построили империи, и основали династии, и испытали такую власть, которую в их времена не испытывал никто другой. А потом они умерли и сгнили, и холодные звезды — вот эти самые звезды — безразлично взглянули на их могилы и как ни в чем не бывало продолжили свое мерцание. А еще спустя несколько сотен лет — меньше чем доля мгновения для звезд — не было уже ни империй, ни постепенно выродившихся династий, ни власти, которая умирает вместе с властителем. Остались лишь имена, записанные в книги передающиеся устно, превращающиеся в нарицательные — ставшие синонимами власти и жажды ее. И все.
А вот от нас не останется и того. Мы сидим сейчас в этом доме и думаем лишь о том, как победить: любой ценой, любыми средствами. Потому что, победив, мы вернемся домой с печатью «к власти годен». И победителя обласкают и возвысят, и дадут новое важное задание, и, может быть, новую высокую должность, потому что теперь будет доподлинно известно, что уж кто-кто, а этот человек может повести за собой других. И победитель получит еще кусочек власти, ведь что такое управление другими людьми, как не власть? И он получит его, на некоторое время почувствует удовлетворение, может быть даже гордость. А потом он посмотрит по сторонам, вспомнит, что те, кто дали ему этот кусочек, имеют гораздо больше, и с новой силой захочет еще, еще, еще… Потому что тот, кто хочет власти, никогда не бывает удовлетворен тем, что у него уже есть. А если он становится удовлетворен, значит, дни его сочтены, так как найдутся более хищные, более молодые, более опасные, и захотевший отдохнуть, будет сметен в сторону и заменен тем, кто хочет большего.