Далеко от Москвы

— Здесь ночевать останетесь? — подошел к главному инженеру Мельников.

Георгий Давыдович озадаченно посмотрел на Алексея: они провели на участке весь день и не заметили, как подошел вечер.

На другой день Беридзе и Ковшов перешли границу четвертого и пятого участков, обозначенную простой деревянной аркой с прилепившимся к ней крошечным домиком контрольно-диспетчерского пункта. Участок этот считался последним из ближних и первым из дальних участков на трассе. На нем хозяйствовал Рогов.

Лыжники двинулись в путь еще на рассвете, быстро скользя по яркой лунной дорожке, змеившейся на льду реки. Немые деревья по берегам, толстые в своих зимних шубах, казалось, плыли назад. Темно-синий полог неба начал светлеть на востоке. Голубая полоса порозовела и вскоре заполыхала огнем. Звезды быстро гасли, уходя в глубину неба. Луна потускнела и, когда неторопливо выплыл солнечный диск, повисла в воздухе маленьким серебряным крючком. Солнце было необычайно большим и алым, потом сузилось и пожелтело. Небо сделалось бледным. Далеко вокруг все стало белым и прозрачным. На зеркальном льду Адуна множеством узорных лепестков осел иней. Солнечные лучи переливались в них разноцветной игрой свечений.

— Смотри, это как алмазные цветы, выросшие со дна реки! — увлеченно сказал Алексей, оборачиваясь к Беридзе, который тоже залюбовался сверканием ледяных узоров.

Здесь трасса отдалялась от реки, минуя цепь тесно сдвинувшихся сопок. Подходя к ним, инженеры увидели большую птицу — она парила низко над поляной, делая странные резкие виражи. Беридзе рассмеялся: крылатый хищник преследовал зайца. Чуть приметный серый зверек метался по поляне из стороны в сторону, страшась плывущей по снегу тени своего преследователя. Беридзе выстрелом из револьвера отпугнул птицу. Заяц метнулся в сторону и скрылся за сопкой.

— Ну вот, а ты скучал, что вокруг нет ничего живого! Подожди, мы с тобой еще берлогу медвежью где-нибудь в буреломе найдем!..

Они пошли медленнее. Беридзе заговорил о тайге и вспомнил случаи, когда во время изысканий несколько раз попадал в такие дебри, что уже прощался с жизнью, не надеясь выбраться.

— Сначала я не понимал, чем отличается тайга от какого-нибудь обыкновенного леса средней полосы России, — сказал Алексей. — Породы деревьев, конечно, другие: ильмы, бархатное дерево, дубок маньчжурский. И звери не те — тигров, как известно, в Подмосковье не водится. Но не в этом дело!.. Я заметил, многие судят о тайге по ее опушке. А понять ее по-настоящему можно, когда лишь побываешь в дебрях, попадешь, так сказать, ей в лапы. Вот осенью мы ходили в глубь тайги от правого берега. Это ведь не лес в обычном нашем представлении, какое-то стихийное буйство растительности! Стоят огромные голые стволы, увешанные до вершины зловещим темно-зеленым или черным мхом. Кроны деревьев сплелись и заслоняют солнце, внизу — мрак, духота и все мертво: ни птиц, ни цветов, ни капли воды в почве! Есть в этом что-то от доисторических времен, когда по земле бродили гигантские звери. Этих зверей давным-давно нет, а тайга все такая же. Она покрывает землю на тысячи километров. Деревья стоят столетия, падают сами по себе от старости, и новые вырастают им на смену. Сколько диких чащоб, куда люди еще и не проникали! Это действительно враждебная нам сила, и я рад, что на мою долю выпала активная борьба с ней.

Беридзе понравилась эта энергичная тирада.

— Мне думается, инженер-строитель, притом горожанин, именно так и должен относиться к тайге. Но ты не вздумай говорить это коренным дальневосточникам, особенно охотникам: тайга — предмет их священной гордости.

— Не знаю, чем тут гордиться? Разве можно, например, гордиться пустыней Сахарой? Похвастать заводом, городом, построенным в тайге, — другое дело! Теперь, когда я сам кое-что уразумел, мне радостно думать о Новинске!.. В нашем крае, мне кажется, слишком уж увлекаются таежной экзотикой, этим диковинным сожительством южной маньчжурской и северной охотской флоры. Почитают это своей местной достопримечательностью и молятся на нее!.. Я еще могу понять москвича, который, сидя у себя в квартире на Арбате, восторгается снимками таежных пейзажей в «Огоньке». Ничего не скажешь — очень красиво! Но ведь кому-кому, а дальневосточникам лучше других известно, что огромные пространства, занятые нескончаемой тайгой, — это те же «белые пятна» на земле. Их не славословить надо, а уничтожать!..

Беридзе присвистнул, на ходу схватил пригоршню снега и скатал в ком.

— Что? Я кажусь, наверное, этаким ненавистником тайги? — взглянул Алексей на его ухмыляющееся лицо. — Тут можно, конечно, показаться односторонним. Но ты же понимаешь, я не против леса, знаю, что он дает пушнину, и дичь, и строительный материал, и все прочее! Я категорически против первобытной глухомани и ее тысячеверстных пространств. Недавно я взял у Залкинда и прочитал кое-какие книжки здешних писателей. Можешь себе представить, почти в каждой — умиленное воспевание тайги! И у нездешних писателей найдешь то же умиление. Опять дикий виноград, обвивающий лиственницу, опять такие и этакие птицы и звери, опять старый примитивный быт гольдов и удэгейцев, долбленные баты, оморочки... Обо всем этом в свое время здорово написал Арсеньев, — зачем же его повторять? Почему-то они не пишут про гольдов и удэгейцев, которые окончили институты и живут совсем по-новому в своих стойбищах. Почему-то они не пишут стихи и романы, скажем, про Терехова и его завод.

— А мы с тобой не годимся в герои романа? — с озорством спросил Беридзе и далеко швырнул снежный комок.

— Не знаю, годимся ли именно мы. Но убежден, что наш нефтепровод — куда более достойный объект для литературы, чем все прелести первобытной тайги. Я— за наступление на тайгу, на «белые пятна». Хочу читать об этом и в книгах! Пусть все знают, как трудно дается человеку это наступление. Пускай будут в книгах и описания природы, я только против того, чтобы человек терялся в этой природе, как иголка в сене, или как мы с тобой потерялись позавчера в этой проклятущей тайге. По-моему литература, когда в ней одни птицы и растения, а человека нет, — это не литература, это фенология в стихах и в прозе!..

У Беридзе ослабли ремни на лыже. Присев, он поправлял крепления. Алексей топтался возле него.

— О нашем нефтепроводе наверняка будет написано солидное художественное произведение: акт приемки и пуска, — подняв лицо к Алексею, сказал Беридзе. — Об инженерах Беридзе и Ковшове там наверняка не будет упомянуто... Я не тщеславен, Алеша, но иногда вспоминаю один рассказ Чехова; помнишь: в поезде завязалась беседа между крупным русским инженером и не менее крупным профессором. Инженер возвращается с торжества по поводу открытия моста, построенного им.

— Ну да. Собралось много людей, и все рукоплещут какой-то певичке, тоже приехавшей на торжество, — вспомнил Алексей. — Самого инженера затерли в толпе и никто не обращает на него внимания.

— Вот-вот! Это очень несправедливо. Такая несправедливость теперь исправлена в нашей жизни, но пока не вполне исправлена в литературе. Речь идет не об одних инженерах, а вообще о строителях, возводящих города, заводы, железные дороги. Ты прав: много ли хороших книг об этих людях? Весь Дальний Восток — сплошная новостройка, а строителям еще не нашлось подобающего места в литературе. Куда больше повезло Невельскому и Муравьеву или Пояркову и Хабарову!.. Говорят, в таких сложных делах писателю нужна дистанция во времени. Не знаю, не берусь судить — не моя специальность. Зато я знаю и люблю Маяковского, и вижу, что он отлично обходился без этой дистанции! Обидно представить себе, как в 2005 году в район строительства приедет писатель и будет рыться в «окаменевшем дерьме», перебирать архивные бумажки и расспрашивать о том, о сем древних стариков. Писатель же, наш современник, никак не решается покинуть Рубежанск, где, сидя в библиотеке, пишет сейчас еще одну очередную книгу о Невельском.

Инженеры поднимались на сопку, оставляя за собой елочки следов на снегу. Перевалив через гребень, Алексей, шедший впереди, оттолкнулся, чтобы скатиться по склону. Сугроб вдруг провалился под ним, и он почувствовал, что летит куда-то вниз. Потом он упал на бок, что-то хрустнуло под его подвернутыми ногами. С минуту Алексей лежал ошеломленный, медленно соображая, что произошло. Рыхлый снег залепил ему лицо, набился под шапку, за воротник и в валенки. Ничего не видя вокруг себя, Ковшов резко повернулся, чтобы приподняться. Лыжи остались на ногах, он кое-как снял их и, с силой втыкая в снег, стал пробиваться сквозь сугроб, ища выхода. Лыжи тотчас уперлись во что-то твердое — должно быть, в отвесную стену.