Далеко от Москвы

Под конец они посетили участок японской концессии. Их сопровождал толстый низенький японец, управляющий концессией. На каждый вопрос он отвечал с крайним подобострастием, низко кланяясь и показывая большие желтые зубы.

— Любезный какой, пес щербатый! — глядя на японца, пробормотал Алексей; он никогда еще не видел японцев в такой непосредственной близости. — Представляю, что у этого самурая на уме.

Ночью в кабинете секретаря Кончеланского горкома партии Алексею все мерещилось маслянистое черное море без берегов, оно сверкало радужными бликами, слепило и дурманило.

— Помнишь, свет-Алеша, пустые цистерны на заводе? — спросил Беридзе, как бы разгадав его мысли.

Секретарь горкома докладывал Дудину: через месяц добыча нефти начнет сокращаться, некуда будет ее собирать. Уже сейчас скопились запасы, исчисляемые шестизначными цифрами.

— Это огромные пороховые склады, по которым враг постарается ударить сразу же, едва начнутся военные действия, — сказал Писарев. — Пожалеешь сто раз, что нет еще нефтепровода!

Секретарь крайкома и уполномоченный Государственного Комитета Обороны обстоятельно выяснили, в чем нуждается строительство, и обещали выполнить все просьбы Батманова.

Заканчивалась электродуговая сварка первой секции трубопровода, предназначенной для погружения в пролив. Звенья Умары Магомета и Кедрина двигались навстречу друг другу. Умара заранее отметил середину секции двумя вбитыми по бокам кольями и теперь далеко зашел на «территорию» соперника, обогнав его за три дня, по крайней мере, на целую дневную норму.

Закончив очередной стык, Умара отскакивал от трубы, поднимал фибровый щиток и, пока подсобники ровняли центр в центр две следующие трубы, кричал приближавшемуся Кедрину, подзадоривая его:

— На черепаха едешь! Быстрей давай!

По сварочной площадке, просторной, словно поле, гулял ветерок, неся легкую снежную пыль. Голубое сияние сварки почти не различалось при ярком свете солнца. Батманов часто приходил сюда и подолгу стоял возле Умары, любуясь игрой сварщика с огнем, слаженной, ловкой работой всего его звена. Умара так натренировал своих подсобников, что они теперь как бы составляли с ним единый живой организм.

Обычно размашистый и неистовый, Умара преображается, едва начинает сварку. Жесты его становятся сдержанными, скупыми. На каждую трубу у него отмерена ровная доля времени — ни секунды больше.

Вот Умара стремительно идет к очередному стыку. Ему пора сменить электрод, и он делает это на ходу — достает стальной стерженек из боковой сумки — колчана — и закрепляет в держателе. Подсобные рабочие уже зачистили фаски на краях труб, отцентрировали их и ждут старшого. Он безмолвен — его понимают без слов, и все молчат тоже: сейчас идет работа, и ничто не должно отвлекать внимания. Умара надвигает на глаза щиток и нагибается, приближает электрод к стыку труб. Звонкий хлопок, будто лопается что-то, с характерным потрескиванием летит сноп золотистых искр, и возникает дуга — ярко-голубое пламя, плавящее металл.

У Батманова в руках секундомер — так лучше следить за работой обоих звеньев. Бегущая по кругу стрелка помогает понять разницу между хорошим, старым и опытным сварщиком Кедриным и отличным мастером-художником Умарой Магометом. Батманову кажется, что склонившийся над трубой Умара всей силой своей давит на само время и оно покорно сжимается. Секунда к секунде, секунда к секунде! И вот Умара сварил уже шесть стыков, а Кедрин только начал пятый.

Начальник строительства торопливо уходит с площадки — его волнует работа Умары, он ловит себя на том, что ему хочется рукоплескать. А это вовсе ни к чему. Работать надо! Надо работать, не теряя времени...

На второй день соревнования Кедрин и сам не поверил, что его так быстро опередили.

— Ошибка какая-нибудь, а может этот Умара не беспокоится о качестве, — возражал он.

Умаре передали слова Кедрина, и он не поленился пробежать километр вдоль секции, взял упиравшегося сварщика под руку и привел в свое звено.

— Смотри мой стыки. Смотри качество! — шумел Умара.

Кедрин придирчиво осмотрел сварку, не обнаружил пузырьков на металле и, ни слова не сказав, пошел к себе. Умара догнал его:

— Что молчишь? Скажи, какой сварка?

— Что ты пристал? Нашел время смотрины устраивать!

— Зачем плохой слово на ветер кинул? Теперь хороший слово говори.

— Ладно, ладно, согласен, — отступился Кедрин, улыбаясь- — Твоя взяла. Но мы еще потягаемся!

Батманову очень не нравилось, как Умара и его товарищи ведут «потолочную» сварку. Все шло хорошо, пока сваривались лежащие на подкладках одиночные трубы — сварщик стоял с огнем над стыком. Когда же приходилось вести сварку труб, уже связанных между собой в тяжелые звенья, которые нельзя было поворачивать, сварщику приходилось ложиться на землю. Так, лежа на спине в выкопанной под стыком канаве, он и вел работу, направляя электрод вверх, в «потолок».

Холод промерзшей земли быстро пробирался сквозь ватную одежду. Батманов замечал: поднимаясь с земли, сварщики дрожали. Выработка их постепенно снижалась. Уже на третий день двое сварщиков заболели воспалением легких. Батманов забеспокоился, потребовал от инженера облегчения работы.

...Поднявшись с земли, Умара начинал бегать вокруг костра — старался быстрее согреться — и вдруг замечал возле себя Батманова.

— Как работа? Сварка мой — какой, ничего? — спрашивал он.

— Хорошо варишь, молодец! Такую работу со сцены показывать надо, как искусство, — искренне хвалил Батманов. — Придется тебе красное знамя присуждать.

— Могу теперь письмо двум брат на фронт и невеста Казан писать?

— У тебя и невеста есть?

— Конечно. Жена либо невеста каждый должен иметь. Мой невеста Казан работает. Красивый девушка, скромный. Любит меня, ждет. Война кончится — жениться будем.

— Надо ли ждать конца войны? Вызывай ее сюда и женись.

— Она наборщик, типографий работает, газета печатает. Нужна тебе наборщик — вызывай.

— Подумаю.

— Эх, не думай... Все равно не поедет. На фронт хочет она. Фронтовой газета печатать будет.

Умара снова ложился на землю, чтобы соединить две половины огромной секции.

— Вот один секций готов,— вылезая из-под трубы, говорил Умара. — Двести пятьдесят процентов выработка.— Он сочувственно спрашивал Батманова, морща посиневшее лицо: — Замерз, наверно, Василь Максимич? Зачем варежка не носишь?

— Мне-то что, — досадливо отвечал Батманов. — Вот тебе и другим сварщикам приходится тяжело, лежите подолгу на земле.

— Мы крепкий, ничего.

— Как ничего! Смотри, ты весь трясешься. Я велел сшить толстые ватные матрацы — будете их подкладывать под себя. Перерыв почаще придется делать. И костры надо сильнее палить.

Умара снизу вверх посмотрел на Батманова и с грустью сказал:

— Говорили, уедешь скоро? Жалко, привыкли к тебе.

— На проливе останется Беридзе, он хозяин хороший, дельный, все будет в порядке, — говорил Батманов. — А мне пора ехать: строительство большое, кроме твоего участка — еще десять. Посмотрю, как инженеры погрузят в воду эту вот «дуру», и поеду...

«Дура» — толстая труба, в половину километра длиной, раскинулась на сварочной площадке, как гигантская черная змея, обращенная головой к проливу. Громадину эту в пятьдесят с лишним тонн весом надо было затащить на лед и спустить через майну в траншею на дне пролива.

Задача эта оказалась чрезвычайно трудной, она поставила инженеров в тупик. В Новинске, когда разрабатывался проект работ на проливе, возникли два варианта сварки и передвижки труб на лед. Ковшов предлагал сваривать на берегу звенья из трех труб, перевозить эти звенья автомашиной на лед и там соединять их в длинные плети. Беридзе с предложением Алексея не согласился. Потолочная сварка звеньев на льду была, по его мнению, немыслима: для того чтобы сварщики могли вести сварку под трубами, требовалось или поднимать их на высокие подкладки, или долбить канавы в толще льда.