Страница 59 из 79
– Тебе, путник, первенцу имя давать, – мне говорит.
– Нарекаю тебя Гридиславом! – сказал я торжественно, из ножен кинжал выхватил и прядку волосиков пуховых с головы младенцу отсек.
Заплакал малыш. Не понравилось ему, видать, что волос лишился, и на радость собравшимся, на рубаху задудолил.
– Слава Гридиславу, – тихонько, чтоб маленького не испугать, сказал Нырок.
– Слава Гридиславу, – так же тихо подхватили люди.
А мальчишка дудолить закончил, угукнул деловито и заулыбался. Значит, принял имя. И все вокруг улыбаться стали.
– Ну, здраве будь, Гридя, – сказал я. – С возвращением тебя в Явь.
– Забирай, мать, Гридислава, – нехотя отдал Нырок сына.
Та подхватила его и быстро с улицы в дом отнесла. А Нырок рубаху поднял, пятно мокрое народу показал, а потом носом в него ткнулся.
– Ух, душок-то забористый! – рассмеялся громко.
– Да будет тебе, свое же не воняет! – подхватил его смех пьяненький мужичок.
– Пойдем-ка, кум, за здоровье Гридислава выпьем, – поднял он глаза на меня.
– Отчего же не выпить, – улыбнулся я. И все за столы пошли. [81]
Сели, выпили как полагается, Гридиславу здоровья и долгих лет пожелали. Потом за родителей чаши подняли. Затем рубашку с братиной по столам пустили. Каждый нюхал ее да нахваливал. Словно не моча на ней была детская, а благовоние заморское. А чтоб нюхалось лучше, к братине прикладывались. Каждый пил, сколько за единый дых влить в себя сможет. Потом дальше передавали.
Ну а я, как и положено куму, в почетных гостях оказался. Рядом с Нырком да Баяном. Узнал меня подгудошник, но виду не подал сразу. Только когда все уже изрядно накушались бражки и медов пьяных, он меня в сторонку поманил.
– Как же ты здесь, Добрый? – спросил меня тихо.
– Дела у меня важные, – ответил я ему.
– Никак к отцу в гости наведался?
– Нет, – вздохнул я. – К отцу меня не допустили. Да и в Любиче я проездом, путь мой дальше лежит. Ольга меня по нужде великой отпустила…
– Уф, – вздохнул он облегченно. – Так ты по Ольгиному поручению?
– Ну да, – кивнул я.
– А я-то думал, что ты из полона сбежал.
– И в мыслях у меня такого не было, – покачал я головой. – А ты-то как здесь?
– Тоже мимо проходил, – ответил он. – В Муром двигаюсь. Больно уж на муромов посмотреть захотелось.
– А что на месте не сидится? – спросил я.
– А чего сидеть? – засмеялся он. – Все одно, кроме почечуя, ничего не высидишь. Пока молодой, хочу Мир посмотреть и себя людям показать. А у муромов, говорят, уши хлебные. Вот иду проверить – брешут люди или правду говорят?
– Так нам по пути, выходит, – обрадовался я.
– А ты тоже туда? – И он, смотрю, тоже обрадовался.
– Угу, – кивнул я ему.
– А в попутчики меня возьмешь?
– Отчего же нет? Вдвоем-то веселей.
– Эй, кум! Ты чего там замешкался? – Нырок меня окликнул. – Баян, ты тоже сюда иди. Мы еще за пращуров и Богумира не пили…
– Идем мы! – крикнул я хозяину.
– А Гридислав, это кто? – спросил меня Баян, когда мы к столу возвращались.
– Были у меня два побратима, Гридя и Славдя, Гридислав и Славомир. Вот случай представился хоть одного из Нави выдернуть.
– Может, еще где на именины набредем, – улыбнулся Баян. – Путь до Мурома не близкий, тогда и Славдю в Явь возвернешь…
До глубокой ночи мы именины праздновали. Песни с Баяном пели, с Нырком плясали. С мужичком, Нырковым деверем, на руках боролись. Снова пели и пили… Наелся я до отвала, напился до икоты. Разморило меня с устатку. Пошел коня проведать. Дремал Буланый. Я на бока его посмотрел и порадовался. Он тоже без прокорма не остался. Барабаном раздулся. Я было опасаться стал, как бы у него с нутром от перееда чего не случилось. Он на меня посмотрел да с шумом воздух испортил. Это хорошо. Значит, не занедужит. А коник ногу переднюю подобрал, губу нижнюю отклячил и глаза прикрыл. Иди-ка ты, мол, хозяин, спать не мешай. Я и пошел. На сеновале нам с Баяном девки Нырковы постелили. Завалился я там, зарылся и храпака дал. В сытости и тепле хорошо спится.
А на заре я Баяна растолкал да дочек Нырковых разбудил. Подивился я на паренька, как это он сразу с двумя справился? Красава нам в дорогу снеди собрала, Нырок мешок овса для Буланого к седлу приторочил. Попрощались мы с ним, как кумовьям прощаться положено, и в путь через Славуту с Баяном отправились.
3 января 952 г.
– Баян! Смотри справа! – кричал я, а сам отмахивался горящей головней от наседавшего на меня копейщика. – Сзади! – предупредил меня Баян. Я заметил краем глаза мелькнувшую тень и нырнул вниз. По волосам холодком пробежался ветер. Это вражий меч рассек воздух над моей головой. «Успел!» – пронеслась мысль.
В ответ ногой по дуге… Грохнулся вражина. Под колени я его пяткой подрубил. Кулаком ему в морду сунул, а сам кувырнулся, меч его оброненный подобрал. Новый удар копейщика я уже клинком отбил. А потом ушел под древко, подсел под недруга, поддел его плечом и опрокинул через себя. Копейщик, падая, головой об корень навернулся. Только шея хрустнула, да, уже мертвая, рука в кулак судорожно сжалась. – Баян! – крикнул я и на выручку сопутнику бросился.
Гляжу: один возле Баяна в снегу лежит, а еще двое вовсю в него мечами тыкают. Но не поддается подгудошник, проворно от клинков уворачивается. В отместку то ногой, то кулаком супротивникам сунет. Силенок у него немного, но каждый его удар точно в цель летит. Ярятся налетчики, никак понять не могут, почему в паренька не попадают? Под ударами Баяна крякают. И наутек бы бросились, но упрямство им отступить не позволяет.
Когда поняли налетчики, что я на выручку пареньку спешу, упрямства у них поубавилось. Стрекнули они в лес не хуже молодых оленей. Только кусты заиндевевшие затрещали, когда они через них ломанулись.
Нагнулся Баян над поверженным, ладонь ему к шее приложил.
– Готов, – сказал и на меня глаза поднял: – А твои как?
– Так же, – кивнул я.
– И чего это они на нас поперли? – пожал плечами подгудошник.
– Видно, случайно наткнулись.
– Совсем булгары обнаглели. – Он внимательно разглядел убитого. – Доспех на нем ратный, – сказал он. – Значит, где-то поблизости войско есть.
– Давай-ка убираться отсюда. Да поживее. Поймали мы Буланого. Я костер снегом забросал, а Баян наши нехитрые пожитки собрал. Вдвоем мы на спину коня запрыгнули. Тронул я поводья и прочь от этого нехорошего места Буланого погнал.
Отъехали мы подале. Я коня придержал. Прислушался. Тихо в лесу.
– Оторвались, кажись, – сказал Баян.
– Это что же? – спросил я подгудошника. – Так далеко булгары в славянские земли забираются?
– Особенно в последнее время их много стало, – сказал Баян и поудобней на конском крупе устроился. – Ватаги по весям гуляют. Народ православный грабят и в полон берут. Потом в вотчину свою, в Булгар, на торжище волокут. Видать, они нас здесь встретить не думали. Ловцы, чтоб им пусто было!
– А может, посмотрим, чего они нахапали? – спросил я его.
– А давай! – хлопнул он меня по плечу. – Если наши у них есть, попробуем высвободить.
– Вон тот худосочный у булгар, видать, за вожака, – шепнул мне подгудошник.
– Так оно и есть, – кивнул я в ответ. – Видишь, как он распоряжается. У, вражина!
– И доспех на нем чудной какой-то.
– Ну, каждый под себя защиту, по удобству, подбирает, – сказал я и стал отползать назад.
Мы нашли булгар ближе к вечеру. Никого не таясь, словно у себя дома, они разбили стан на просторной опушке. Костры запалили. Стали снедь готовить. На запах горелого мы и пошли.
Их было много. Больше сотни. И все хорошо ополчены. Сразу было видно, что не гулящие это люди, не разбойники. Доспехи на них крепкие, оружие справное. У каждого копье, нож, кистень. У конников мечи. Щиты за спинами висят. Вожак хоть недужный на вид, а доспех на нем крепкий. Зипун длиннополый. Железными бляхами обшит. Ворот у зипуна высокий, шею сзади прикрывает. На ногах сапоги рыжие. На голове шишак лисьим мехом обмотан. И не важно, что его на первый взгляд возгрей прибить можно, по повадкам видать – вой бывалый. Эка лихо он своими распоряжается. Те ему подчиняются беспрекословно. Порядок в становище. Во всем порядок.
81
Обряд имянаречения у славян был довольно сложной процедурой. Как правило, человек имел несколько имен: родовое, бытовое, сакральное и т. д. Ярким примером является сын Свенельда, упомянутый в Повести временных лет. ПВЛ называет его то Мстиславом, то Мстишей, то Лютом. То же наблюдается и с другими персонажами Повести. В связи с этим часто возникает путаница среди историков. В данном случае описан обряд обретения сакрального имени. Женщина, ждущая мальчика (кто родится, определялось по целому ряду примет), вышивала рубашку оберегами. Представляла себе, каким должен стать ее сын, когда вырастет. А в процессе обряда рубашку подкладывали под новорожденного, чтобы тот на нее помочился. Потом родители хранили эту рубашку до совершеннолетия сына. Часто сакральное имя младенец не мог получить довольно долго. Пир мог длиться неделю, а то и больше, пока на подворье не заглядывал совершенно посторонний человек. Именно чужой, незнакомый с семьей человек и нарекал младенца. И становился кумом хозяину дома.