Страница 22 из 79
– Ты не егози, – я ей тихонечко. – С чего решила, что на лодке злой люд? Может, это из Киева к нам кто наведаться решил?
– Нет, – замотала головой. – Не киевские это. Девки говорят, что к ним сюда такие страшенные лодки отродясь не заходили, – кивнула она на подруг.
– Что ж в ней страшного?
– Как чего? – удивилась одна из девчушек. – Огромадная она, не меньше терема, на носу зверь неведомый вырезан…
– А еще они в нас из лука стреляли, – вставила словцо третья девчушка.
– Это они в меня стреляли, – гордо сказала Малуша. – Стрела в березу прямо перед носом моим воткнулась,
– А они нам вслед кричали, – шмыгнула носом самая маленькая, – обещали на косах повесить. А один порты спустил и местом срамным нас стращал.
– Ты цела? – спросил я сестренку.
– А чего мне сделается, – пожала она плечами. – Мы же быстро сбежали.
– Понятно, – кивнул я. – Давайте всех сюда зовите. А ты, – сказал Малуше, – беги на лесное пастбище, близнецов зови. Пусть подпаска со стадом оставят, а сами в деревню спешат. Да пускай поторапливаются! – крикнул ей уже вслед.
– Ну, что? – сказал я себе, оставшись один. – Скучно тебе было в покое сидеть? Теперь повеселишься.
– Что стряслось, Добрый? – смотрю, ко мне старик Веремуд ковыляет.
– Гости у нас непрошеные, – отвечаю.
– Кто такие?
– А я почем знаю?
– Может…
– Не может, – перебил я его. – Не стали бы ни Ольга, ни Свенельд по своим стрелять. А Малуша сказала, что они едва живыми с плеса ушли.
– Ясно, – кивнул старик.
– Может, лучше в лес, пока не поздно? – спросил я. – Пограбят деревню да дальше пойдут.
– А что мы потом хозяйке скажем? Она же с нас добро свое требовать начнет.
– Так что ж нам теперь? За чужое добро головы класть? Или совсем в ней разумения нет?
– В ней, может, и есть, – вздохнул старик, – только Свенельд нас точно не пожалует. Весь он в отца. Асмуд, бывало, за драную дерюгу до смерти лупцевал. И сынок его не лучше.
– Да и стары мы, чтоб по лесам бегать, – это еще один старик к нам подошел. – Что за люди идут, знаешь?
– Нет, – покачал я головой.
– А сколько их?
– Тоже не знаю.
– Так чего же ты тогда в бега собрался? – усмехнулся он. – Может, все не так и страшно, как на первый взгляд кажется? Всполошились детишки, померещилось им с перепугу, а у тебя уже поджилки затряслись.
– Зря ты так, Заруб, – вступился за меня Веремуд. – Мальчишка не за себя боится, а за нас, немощных, за детей и за внуков наших. И негоже тебе его в трусости обвинять.
– Верно говорит, – третий старик уже облачился в старенькую, давно не чищенную кольчугу, опоясался мечом и теперь спешил к нам. – Нечего на Добрына поклепы наводить.
– Ты, Кислица, я смотрю, и ополчиться успел? – усмехнулся Заруб.
– А чего тянуть? – подошел к нам старый ратник. – Ясно же, что лучше с мечом в руках умереть, чем, как ты, на лежаке.
– Рано ты его хоронишь, – Веремуд расправил сивые усы, – он еще покоптит белый свет. Ведь так, Заруб?
– Да ну вас, – отмахнулся старик и во двор свой поспешил.
– Сейчас топор свой ржавый из подклети достанет, – усмехнулся Веремуд. – Тогда нам точно никакие лихие люди не страшны.
– Это у тебя, старика, по подклетям оружие ржа ест, – на ходу огрызнулся Заруб, – а у меня оно всегда наготове.
– Это ты бабке своей расскажи! – крикнул ему вслед Кислица. – А то она дочке моей жалилась, что забыла, когда от тебя ласку в последний раз видела. Да оружие твое… точила. – И хохотнул в кулачок.
Препирались старые вой, а я все думал: «Может, прав Заруб? Мало ли что девчонкам с перепугу пригрезится могло. Увидали драккар и обмерли. Однако насчет стрел Малуша врать не будет…»
– Ну? Чего пригорюнился? – вырвал меня из дум Кислица.
– А чего мне горевать? – сказал я ему. – Коли пожалуют гостечки, так и встретим их, как подобает.
– Вот это другой разговор, – притопнул Веремуд, – сразу видно: порода боевая. Весь в деда пошел.
– А ты что, деда моего знавал? – удивился я.
– Нискиню-то? – сказал Кислица. – Как не знать? Рубака был отчаянный. Жалко, что ты его не застал. Храбро он с нами вместе под Цареградом бился…
– А потом против нас на Ирпене сражался, – добавил Веремуд. – Приятно было с ним мечи скрестить. – Он немного помолчал и выложил: – Это же мой клинок его кровью напился. А потом уж меня батюшка твой приголубил. Вот и памятка от него, – оттянул он ворот рубахи, шею заголил, а на ней шрам. – Думал уж, что рядом с дедом твоим за один стол в Вальхалле сядем да попируем всласть. Не вышло, – вздохнул старик, – Заруб меня из боя вынес…
– Опять мне кости моете? – вышел со своего двора Заруб-ратник.
Кольчуга на ратнике впрямь, как новая, наплечники блестят, за поясом топор точеный, на плече телепень [49] повис, усы по-боевому в косички заплетены, только оселок не прикрыт.
– Шелом-то где? – Кислица ему.
– А-а, – махнул рукой Заруб. – Не углядел я. Бабка моя его вместо корца приспособила. Говорит, удобно свиньям месиво им накладывать – по три шлема на рыло.
– А доспех чем смазывал? – прищурился на него Веремуд.
– Чем-чем? Маслом коровьим. Всему вас, варягов, учить надо. Привыкли все нахрапом брать, оттого и бережения не знаете. Ты чего здесь, старый хрен, сказками забавляешься? Мы уж ополчились, а ты, я вижу, решил лихоимцев голыми руками давить да до смерти язычиной своей забалтывать?
– Ох, и верно! – всплеснул руками Веремуд. – Сейчас я. – И на свой двор поспешил.
Помню, что удивился я тогда. На себя удивился. И пока в теремок за луком бегал, все в толк взять не мог: почему я так спокойно отнесся к признанию старого ратника в том, что это он в смерти деда моего повинен? Еще совсем недавно я бы ему спуску не дал. Вцепился бы в глотку не хуже того волка, что меня в детстве напугал. Мстил бы за кровь древлянскую, Beремудом пролитую, за род свой, за деда Нискиню. А теперь смолчал.
Может, потому, что деда не помню? Матушка мною тяжелая ходила, когда он на бранном поле лег. А может, потому, что уже полтора года мы со стариком Веремудом в ладу живем, и он мне стал первым советчиком? И тот давний бой меж дедом и варягом по Прави был. Честно в поединке они мечи свели, и сам Веремуд кровью своей расплатился. А теперь вот со мной против неизвестно кого встанет и спину мне прикроет.
Вот ведь какие странности жизнь с нами порой вытворяет. Всего три года назад мы друг другу врагами смертными были, а ныне плечом к плечу биться собрались. Я древлянин, Кислица с Зарубом поляне, а Веремуд и вовсе варяг.
Потешаются Пряхи, кудели свои завивают, загадки подкидывают, на которые отгадок век не сыскать. А может, потому я таким спокойным оказался, что опасность надо мной и над ними одинаково нависла? Или посчитал, что старые споры на потом отложить можно? Или вдруг осознал, что сам русеть начал?
Почти все собрались, только Малуши с близнецами-пастухами все не было. Я уже беспокоиться начал, как бы чего не случилось. Но вскоре из леса раздался собачий лай, на опушку выскочили два здоровенных волкодава, а вслед за ними показались двое мальчишек и сестренка моя… а с ними еще один человек. Незнакомый.
Насторожило меня это появление. Еще больше насторожило, что незнакомец в отдалении, на опушке, задержался, когда пастушки к нам поспешили.
– Это кто таков? – спросил я Малу.
– Приблудный он, – за сестренку ответил один из пастушков, толи Твердош, то ли Твердята, никто близнецов в Ольговичах различить не мог, даже мать родная.
– С утра раннего к нам прибился, – сказал второй, – хлебушка с молоком попросил. Мы его и накормили. А что? Нельзя, что ли?
– И собаки его приняли, – поддакнул первый, – лаять не стали. Мы его и приветили.
– Не знали они, – заступилась за пастушков Мала, – что сейчас чужих опасаться надобно. Он же с самого утра пришел, а эти, на лодке, уже к обеду появились.
49
Телепень – кистень на длинной цепи.