Страница 90 из 95
Огонь весело пылал, дым втягивался в трубу над очагом. А двойник, спрятав под плащом железную маску - хотел оставить ее себе на память,смотрел с довольным видом, как пламя охватывает груду мебели и орудий пытки; когда стало слишком жарко, он вышел, запер за собой железную дверь ключом, торчавшим в замке снаружи, и поднялся по короткой лесенке, о которой после смерти герцога знал он один и которая вела прямо в малый кабинет; там Вальдштейн занимался тайными науками. Ход отсюда в подземелье был замаскирован под книжный шкаф, поворачивающийся на шарнирах.
Двойник Вальдштейна был счастлив - этим мы хотим сказать, что он испытывал счастье в полном и ничем не ограниченном смысле этого столь затрепанного слова, когда чувство распирает грудь и человек, не в силах оставаться на одном месте, ходит вперед-назад с идиотской улыбкой. Двойник и улыбался идиотски, впрочем, и было отчего - ведь он только что сделался неограниченным владельцем огромного герцогского богатства, всех его земель, городов, замков, крепостей, дворцов, всех его денег, драгоценностей, золота, серебра, всех титулов и наград, всех карет и лошадей, а также, что было не самым приятным - всех его войск. Самый свободный из всех людей на свете, он уже никогда не будет подчиняться приказам этого самовлюбленного дурака, не будет выслушивать его директивы, сносить его брань и проявления дурного настроения. Он, Михль - ибо таково было имя двойника,- уже не будет разговаривать и держаться по предписаниям своего господина и против воли изрекатг заученные слова, как делывал давно, играя на сцене Отелло, когда беседовал с этим грязным монахом, что было вдвоине тяжело - французский язык Михля был весьма неповоротлив, хотя случалось ему играть и во Франции, а монах то и дело выходил из роли и говорил совсем не то, что можно было предположить. Зато теперь, когда он стал сам себе хозяин, он, Михль, покажет миру, на что способен Вальдштейн. Ибо отныне он, Михль,- подлинный и неложный Вальдштейн, и нет никого на свете, кто мог бы доказать, что это не так,- даже кучка его гнусных родственников, которые знают, что герцог иногда выставляет вместо себя двойника; они различают обоих только по тому, что Михль не говорит по-чешски. Они не подозревают, что Вальдштейн умер, и не знают, не занял ли Михль место герцога по его воле, как уже не раз бывало, пока сам герцог скрывался где-то инкогнито. А тем временем Михль хорошенько овладеет чешским языком, этой ver-fluchte Powidalischemuhrali-Sprache[Презрительно-насмешливое обозначение чешского языка, основанное на искажении его слов (нем.).], и научится безупречно подделывать закорючки Вальдштейновой подписи, что устранит последнее различие между ним и Михлем, которое, выражаясь ядреным немецким языком, пойдет zum Teufel [ к черту (нем.).]
Потом Михль стал соображать, чего бы ему хотелось, что бы такое приказать, как использовать свою безмерную власть - повесить, что ли, кого, или велеть какой-нибудь смазливой придворной даме раздеться перед ним донага? Иных сексуальных наслаждений, кроме визуальных, он не мог себе позволить по причине syfilis galopans. В конце концов решил выпить вина и приказал слуге принести бутылочку "Pisporter Goldtropf-chen" да шматок тонко нарезанного сала с перцем.
- А если какому французскому гурману покажется, что сало не подходит к мозельскому, то и черт с ним,- надменно добавил Михль.- Здесь я решаю, что подходит, а. что нет. .
События, изложенные в этой главе, хотя и многочисленные и богатые роковыми последствиями, разыгрались в течение невероятно короткого времени:
Петр проник в домик человека с железной маской в семь вечера, а теперь, когда он увозил в седле перед собой Либушу, прижавшуюся к его груди и укрытую его плащом, было не более девяти. Ехал Петр шагом - навстречу мело густым снегом. Либуша испытывала ужасные боли и тряслась в горячке. Когда метель немного улеглась, она измученным голосом стала превозносить и храбрость Петра. Она ни минуты не сомневалась, даже во время самых страшных пыток, что Петр, ее герой, ее возлюбленный, ее любовь, подоспеет к ней на помощь,- и вот он подоспел и спас бедную Либушу...
-- Спасти-то спас,- молвил Петр,- но какой ценой и с чьей помощью - с помощью каких сил?
- Как это - какой ценой? Какую цену -имела жизнь этого негодяя? Не лучше ли было ему давно сдохнуть? И разве не прекрасно, что его умертвила именно твоя сильная, любимая рука? И о каких силах ты говоришь? В свое время я сказала тебе, что была очень плохой ученицей в школе колдовства и чародейства, и не удивительно, что инквизиторы разбираются в черной магии в сто раз лучше меня,- то-то они приняли отличные меры к тому, чтобы я от них не ускользнула, и заключили меня внутри Сферы Мелового Круга, который можно было разорвать, лишь нарушив целостность этого Круга, служившего основанием Сферы. Однако все это только бабьи сплетни и выдумки, в которые ты, противник тайных искусств, конечно, не веришь,- и ты прав. Ты приставил шпагу к горлу герцога и заставил его приказать, чтобы меня отвязали. Снежный заряд ворвался в трубу и произвел переполох, оба солдата выстрелили друг в друга, а ты проткнул герцога. Вот факты реальные и бесспорные, и не было нужды ни в каком колдовстве, чтобы помочь мне бежать. Все, что кажется сверхъестественным, всегда можно в конце концов объяснить очень просто. И это я тебе уже говорила - помнишь, когда?
- Да - в Меммингене.
- Я рада, что ты не забыл. А наших наслаждений ты тоже не забыл? Поцелуй меня, Петр, очень тебя прошу!
Из уст ее, когда она приблизила их к его лицу, на него пахнуло трупным запахом человеческого несчастья.
- Не могу, прости...- прошептал он. Снова повалил снег.
ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ
...поведение его становилось таким загадочным и таинственным, что не могло не вызвать недоверия и даже прямого обоснованного подозрения.
Козина, "Всемирная история", с иллюстрациями, т. III, с. 189
Квестенберг был далеко не единственным, кого возмущала апатия императора Фердинанда II и непостижимые тактические и политические ошибки Вальдштей-на.
Яначек, "Вальдштейн и его эпоха", с. 429
Не превышали ли уже его планы как его способностей, так и слабеющих телесных и душевных сил?
Яначек, "Вальдштейн и его эпоха", с. 429
Последовали еще четыре недели колебаний, объяснимых со стороны Вальд-штейна только его апатией, обусловленной физическим, а может быть, и душевным недугом.
Полишенский, "Тридцатилетняя война и европейский кризис XVII века", с. 211
Seine kranke, fast schon aufgetoste Iden-titat brachte es mit sich, dass um den Kern des-sen, was er im Kopfe trug, sich Wucherungen bildeten nach alien Seiten.
Goto Ma
Голо Манн, "Валленштейн", с. 1051]
Так вот, из всего, что задумал Михль, двойник Вальдштейна, не осуществилось ничего. Он не овладел чешским языком и не научился подделывать размашистую подпись Вальдштейна. Истoрики качают головами над его жалкими попытками изобразить пышный, графически замысловатый автограф герцога, сохранившийся для нас: как мог Вальдштейн так одряхлеть физически за один-единственный, да и то неполный год? (Подпись его, датированная еще январем тысяча шестьсот тридцать третьего года, являет образ юношески бодрый, полный сил и энергии, и это вполне понятно читателю, ибо для обратного тогда еще не было никаких причин-сцена в пыточной разыгралась примерно месяцем позднее; меж тем последующие сигнатуры мнимого Вальдштейна - явная, неуклюжая, неискусная подделка; и чем дальше, тем более жалкими были эти каракули: бедный Михль не только не продвигался вперед в своих усилиях, но становился все более неловким, мучимый заботами, углубляющейся шаткостью своего положения и безжалостным syfilis galopans - единственное, в чем он не только сравнялся со своим хозяином, но даже превзошел его.)