Страница 67 из 95
- Медард болван,- изрек Франта.
- Он дитя эпохи, знает мало и испытывает потребность заполнять жалостное отсутствие знаний иррациональными рассуждениями, ведущими к сомнительным истинам веры... Между прочим, Франта, ты не голоден?
- Нет. Наелся сыру там, в деревне, до сих пор желудок давит. Но скажу тебе, Петр, если так пойдет дальше, то ты потеряешь всякую почву под ногами, и тогда тебе крышка.
- И это будет не впервые,- возразил Петр.- Всю жизнь зову, зову, а откликаются голоса идиотов. Да, то, что мы тут делаем,- убого. Человек вернулся на уровень животного, чтобы бороться за принципы гуманности. Подобно ребенку, привлекшему внимание святого Августина, переливаем ракушкой в ямку океан страданий и ужасов. Безнадежное и безысходное занятие, но, при всей его безысходности, верю - да, верю, поскольку не знаю,- это лучшее, что можно делать в данных обстоятельствах. Ах, Франта, как я рад, что снова встретил тебя! Прошу. - оставайся с нами, со мной... Никогда в жизни не бывало мне так пусто, и тщетно, и страшно...
- Страшно?! Петр кивнул.
- Вот это мне наконец понятно. Ладно, останусь тогда, коли тебе страшно.
О ГИБЕЛИ МАГДЕБУРГА
La furieuse resolution des assieges a fait sauter en 1'air avec eux tous leurs plus beaux edifices et consumer par Ie feu toutes les richesses de cette ancie
(Осажденные в отчаянии своем решились взорвать себя со всеми своими прекрасными зданиями и предали огню все сокровища этого старинного и богатого города.)
"La Gazette" № 3, май 1631, Париж, из статьи о гибели Маг-дебурга
Секта так называемых веритариев, с которыми мы только что столь неожиданно встретились, зародилась в Магдебурге, роскошном, богатом и тем не менее безмерно несчастливом городе на Эльбе, где временно обосновался Петр после аудиенции у шведского короля Густава Адольфа, к которому отправился после окончания сейма имперских курфюрстов в Регенсбурге по поручению Вальдштейна с целью передать королю известный щекотливый документ. Мы знаем, что в ту пору расположение звезд было весьма неблагоприятно для Вальдштейна, и не удивимся, узнав, что демарш Петра у короля шведов, высадившегося со своими войсками на территории Германии, особого успеха не имел, если не сказать больше.
Король был не в духе и злился на то, что немецкие протестантские князья, вместо того чтобы приветствовать его вторжение с ликованием, как он того ожидал, повернулись к нему спиной с нескрываемой враждебностью, ибо ощущали себя больше немцами, чем приверженцами истинной, то есть лютеранской веры. То обстоятельство, что протестантские вожди отказались от его военной помощи, а единственный, кто проявил желание сотрудничать с ним и предложил ему свою службу, был обанкротившийся католический генерал Альбрехт Вальдштейн, впавший в немилость у императора и лишенный всех званий и полномочий,- это обстоятельство привело шведского монарха в такую ярость, что он побагровел, словно голова его готова была лопнуть, по каковой причине к нему поспешил личный врач - щупать пульс и, если надо, пустить кровь.
Король-рыцарь Густав Адольф, Лев полночных стран (рыцарем мы назвали его потому, что то был один из последних потентатов, лично с оружием в руках участвовавших в сражениях), был из тех полнокровных мужчин, которые не краснеют, но багровеют, и не бледнеют, а прямо-таки зеленеют в лице. Вспыльчивый, шумный, дородный, с широко открытыми глазами и всегда выдвинутой вперед нижней челюстью, на которой лепилась козлиная бородка, он словно неустанно стремился куда-то. (Какое облегчение встретить наконец-то военного, чья борода подстрижена не по-вальдштейнски!) Густав Адольф действительно неустанно куда-то стремился; таким, по крайней мере, запечатлел его на холсте и в бронзе художник по имени Ханс фон дер Путт, и мы никоим образом не сомневаемся в достоверности его шедевра. С невероятной легкостью переходя от крайней радости к крайнему гневу или горю, рыцарственный король вечно висел на волосок от смерти; не распорядись судьба иначе - во время немецкого похода, изобилующего неожиданными оборотами дел, его наверняка когда-нибудь хватил бы кондрашка, причем это могло случиться как в момент его торжества, так и, напротив, унижения. Вот и теперь, побагровев, король довольно долго задыхался, затем вырвал руку у встревоженного лейб-медика, державшего его за запястье, и, не стесняясь присутствием военачальников, окружавших его кресло, рывком выхватил из ножен меч; протекла минута напряженной тишины - все, затаив дыхание, ждали, что он сделает с этим мечом, к примеру, не срубит-ли голову Петру; но вот король рассек пополам двадцатистраничный рапорт Маррадаса, который прислал королю Вальдштейн, чтобы подвести солидную базу под свое предложение перейти на его сторону.
- На вашем месте, сир, я бы этого не делал,- произнес Петр.- К счастью, это всего лишь бумага, а бумагу можно склеить.
Король-рыцарь кончиком меча отодвинул oт себя творение Маррадаса со словами:
- Ничего склеивать не будут. Ступайте и верните эти записки вашему славному господину.
- Ваше Величество повергают меня в тягостное смущение,- ответил Петр.Вальдштейн не господин мне, и возвращаться к нему я не намерен. Я согласился выполнить его просьбу и вручить сей документ Вашему Величеству, ибо, учитывая его важность, опасался, как бы он не попал в неподходящие руки. В нем содержатся сведения, могущие быть полезными Вашему Величеству.
- С немецкими укреплениями мы управимся и без Вальдштейновых инструкций и советов,- возразил король.- Но я рад слышать, что мои руки вы находите подходящими. С таким мнением я редко встречаюсь в Германии. Вы на стороне шведского оружия?
- Я на стороне всякого, кто выступает против мирового господства Габсбургов.
- Вы протестант?
- Я неверующий. Король опять побагровел.
- Неверующий! Он неверующий! И говорит это с невинным видом, как если бы признавался, что он бранденбуржец!
- Я чех,- сказал Петр.
- Но если вы неверующий, то почему же, черт возьми, вам так важно поражение католиков Габсбургов?
- Я хочу их поражения не потому, что они католики, а потому, что они развязали эту безумную, бессмысленную войну, остановить которую и снова водворить в Европе власть разума и мудрой терпимости стало последней задачей в моей жизни. Поэтому, хотя я считаю неправильным, что Ваше Величество отвергают предложение Вальдштейна, я прошу разрешения стать под знамена шведской армии и по мере сил способствовать победе шведского оружия.
Невольно усмехнувшись, король обвел взглядом своих генералов, и они ответили ему усердными усмешками удивленного недоумения.
- Кто же вы такой, что ставите перед собой такие цели? - спросил Густав Адольф.
- Говоря по правде, я никто.
- Есть у вас хотя бы патент полковника?
- Ничего в этом роде у меня нет,- ответил Петр.- Я готов служить рядовым в армии Вашего Величества.
- Ваша скромность благородна,- иронически заметил король.- Только мы не принимаем в армию сумасшедших. И неверующие нам не ко двору, поскольку мы, бог свидетель, сражаемся за святое дело. Abtreten! [Кругом! (нем.)]
Следует упомянуть, что разговор велся на немецком языке, которым король владел с тем же блеском, как и латинским, французским, итальянским и русским, не считая родного. И его солдатское "abtreten" могло бы положить конец всей истории, Петр - в который раз - оказался бы за бортом, один-одинешенек, посреди войны, в дальнейшем ходе которой не мог бы ничего изменить. Но в тот самый момент, когда он уже производил прощальные реверансы, довольный хотя бы тем, что король, кажется, согласился оставить у себя записки Маррадаса, на прекрасном немецком языке, тщательно выговаривая слова, заговорил человек почтенной наружности с умно-веселым выражением худощавого лица, каким позднее отличался Вольтер, а еще позже Джордж Бернард Шоу. Приблизившись к королевскому креслу двумя быстрыми pas de courtisan, человек этот сказал: