Бриг 'Три лилии'

- Помилуйте, чего искать-то? - удивился он. - Рубины? Из цветного стекла?

- Стек...стекла?.. - пробормотал Эббер.

- Ну да. Настоящие пастор еще в прошлом году снял. Моль съела ризы, а на новые у церковного совета не было денег. Миккельсон-старший сокрушенно развел руками. - Ничего, за рубины нам дали ризы еще лучше старых, золотая вышивка спереди и сзади. Вроде как на вашем жилете, Эббер.

Петрус Миккельсон достал из-под куртки Эбберов жилет.

Одной пуговицы не хватало. С подбородка Эббера падали капельки пота.

- Вишь, какие пуговицы красивые! - Петрус Миккельсон показал их оторопевшей Туа-Туа. - Овечьей кожей обернуты и только что пришиты.

Снаружи донесся визг Боббе, потом голос Миккеля:

- Пусти, Боббе! Пусти, я сказал!

- Бедный Боббе! Не иначе, последнюю пуговицу нашел, озабоченно произнес Миккельсон-старший.

Миккель протиснулся между Туа-Туа и совершенно подавленным Якобином:

- Глянь, отец, что я у Боббе отнял. Он себе чуть последний зуб не сломал. Внутри что-то красное... - Миккель запнулся. - Это... это...

- Один из восьми польских рубинов, - сказал Миккельсонстарший. - Остальные семь на жилете директора Эббера. Стеклянные, правда, но красивые, ничего не скажешь.

- А церковная кража остается церковной кражей, - пробурчал голос из слоновьей пасти.

- Если к этому добавить кражу овец и поджог, - продолжал Петрус Миккельсон своим обычным голосом, - то милости ждать не приходится.

Эббер попробовал упасть на колени, но живот не пустил.

- Я буду платить все, господин Миккельсон, когда снова циркус работает! Клянусь! Наш славный, великий Кноппенхафер!..

Он выхватил из ящика на столе свернутые афиши. Они разворачивались одна за другой в его руках и падали на пол.

АКРОБАТСКИЙ И БЛОШИНЫЙ ЦИРКУС

ЭББЕРОЧЕНКО И ЯКОБИН САМЫЙ ЖИРНЫЙ ЧЕЛОВЕК МИРА

Якобин поднял одну афишу; лицо его озарилось внутренним светом.

- "Знаменитый воздушный вольт синьора Якобина со звуком", - благоговейно прочитал он.

- Со звуком? Это как же? - удивилась Туа-Туа.

Якобин сунул в рот указательный палец и заблеял так похоже, что задремавший было Боббе проснулся и завыл.

- Последнее выступление в Льюнге, - грустно сказал Якобин.

Эббер неуклюже поклонился:

- Пользовал огромный успех во все столицы Нового и Старого Света. Что могу еще служить, господа?

Петрус Миккельсон спрятал жилет с золотыми нашивками под куртку:

- Отнесу священнику, что он скажет.

Вдруг плотник Грилле, который все это время сидел на лесенке и чесался, вскочил и выдернул ружье из куста.

- Ох, я болван! - вскричал он. - Сижу тут, а ведь сегодня должен прийти капитан Скотт!

Глава тридцать пятая

КАПИТАН СКОТТ

Всю дорогу в ушах Миккеля звучали слова Грилле. И чем больше он думал о кораблике в каморке отца, тем сильнее расстраивался.

Как будто отец хотел показать, что Миккель только на то и годится, чтобы пускать игрушечный кораблик на озере в клевском лесу. Куда, мол, тебе, хромому!

И уж что скрывать: в правом башмаке до того ныло и стучало, что вся Льюнга, наверное, слышала и смеялась.

В такие минуты, как никогда, нуждаешься в друге, который мог бы тебя понять. А коли есть хромая цирковая лошадь, то лучшего друга и не придумаешь.

Миккель шмыгнул прямо в конюшню, но Белой Чайки не было на месте.

- Господи, совсем забыла тебе сказать, - успокоила его бабушка, когда он ворвался на кухню. - Енсе собрался к священнику, так не пускать же пешком беднягу. "Езжай, говорю, верхом". Насчет работы отправился.

"Езжай!" Точно Белая Чайка не его, не Миккеля! Точно за нее не заплачено!.. хотя, если разобраться, она, может, и в самом деле его?

Миккель сидел у стола и жалел себя. В руке у него был кусок мела, но, как он ни пытался нарисовать коня с головой и хвостом, все бриг получался. Тогда он достал складной нож и перечеркнул все. Три раза. Прощай, "Три лилии"!

Прощайте, все мечты!

Зато у бабушки настроение было отменное. В сети Петруса Миккельсона попалась камбала - наконец-то будет добрый ужин, а то все тюря да тюря! А глаза... что ж глаза - у бабушки появилась помощница, Доротея Эсберг!

Туа-Туа нащепала лучины и растопила плиту. Туа-Туа очистила рыбу и нарезала петрушки. Туа-Туа подняла крышку и сказала, что уха кипит хорошо.

- Картошку как варить - в мундире или почистить?

- Почистить! - ответила бабушка.

Вот благодать-то, сиди да распоряжайся!

Тетушка Гедда сидела в качалке, прямая как палка, и не могла надивиться на Туа-Туа. Время от времени она бормотала:

- Вот так-так! Что скажешь, Гедда? Думала ли ты, гадала ли?.. И посолить не забыла, и на ногу легка, козявка, и все-то у нее в руках горит!

Старая Гедда сняла очки и вытерла глаза: что за наваждение, слезятся, да и только.

- Простыла, видать! - пробурчала Гедда.

Она всегда так говорила, когда волновалась.

А из кастрюли распространился по всей кухне такой заманчивый запах, что она не усидела и пошла к плите снять крышку совсем. Ну и, конечно, засунула куда-то очки, так что сам черт не найдет. Кончилось тем, что тетушка Гедда едва не свалила часы и шкафчик с посудой.

Бабушка возмутилась:

- Нетто не видишь?

- Без очков ни на шаг! - ответила тетушка сердито и чуть не села мимо качалки. - Где мои очки, Туа-Туа?

Но бабушка уже нашла их - они лежали возле сахарницы и нацепила на нос. Нацепила, раскрыла Миккелево "Естествознание" и давай читать:

- "Свиней держат так же, как домашних животных, хотя они глупые, ленивые, некрасивые с виду и только знают, что спать да есть. Самца называют хряком, самку - свиньей, детенышей - поросятами".

Четыре года не могла ни единой буковки различить и вот вам, пожалуйста!

- Вижу! - вскричала бабушка, сдернула тетушку Гедду с качалки и закружилась с ней так, что все половики в кучу сбились. - Вижу! Вижу!..

- Сразу слышно! - тяжело дышала тетушка. - Хоть уши затыкай.

Потому что, если человек каждый день курит из трубочки можжевельник, то голос у него делается хриплый-хриплый.

А только кто не порадовался бы, слушая, как бабушка поет:

И к юным и к старым

Божественным даром

Приходит весна.

Та-ти-та, та-та!

Даже тетушка Гедда и та заслушалась. Ведь этот же самый стих пели в Дании - в Орхюсе и в Эсбьерге!

Тетушкины губы зашевелились сами собой, на глазах выступили слезы: родная Дания, лен на полях, аисты на речке...

Петрус Миккельсон вошел со двора с ломом в руках и тоже загорланил. Почти на тот же лад, только слова другие:

Когда над морем шторм бушует,

А мы идем под парусами!..

Лом он бросил за деревянный ящик.

"Бушует шторм! - презрительно фыркнул про себя Миккель. - В тесной комнатушке, где только один корабль и тот игрушечный, чуть больше аршина в длину!.."

"Не-ет, - подумал он. - Вот придет капитан Скотт, только меня и видели!"

Что, если подложить кусочек кожи в башмак, может, никто и не заметит заячьей лапы? Он мысленно повторил, что собирался сказать: "...а если команда уже набрана, то я готов картошку чистить или что угодно без жалованья первые шесть месяцев..."

Тетушка Гедда, тяжело дыша, опустилась на качалку и посмотрела на Туа-Туа.

- Теперь разве что музыки недостает, - сказала она своим обычным, скрипучим голосом. - Совсем запамятовала : орган-то я ведь привезла. На пустоши стоит. Заберите для Туа-Туа, как уеду.

В кухне воцарилась мертвая тишина. Глаза Туа-Туа стали большие-большие, чуть не с блюдечко.

- Что глаза таращишь? - буркнула тетушка Гедда. - Неужто трудно в честь отца хоть "Ютландскую розу" выучить?

- Но... как же... - И Туа-Туа бросилась в объятия старой Гедды.

- Ну-ну, дитя мое, ты уже большая! - пробормотала тетушка. - Старые девы - слепые курицы. Им бы всем головы оторвать!

- И вовсе я не большая! - ревела Туа-Туа.