Бриг 'Три лилии'

- Ух ты, видал, как через изгородь сиганула! - доносится снизу, от батраков.

Богатей Синтор с рычанием швыряет прочь карандаш и раздвигает занавески. Сейчас он им покажет!

Петрус Юханнес Миккельсон привязывает к флагштоку белую лошадь. Сын Миккель сидит в седле. Со всех сторон их окружили ребятишки. Они смотрят, таращат глаза, спрашивают и поражаются. Миккель отвечает всем.

- Еще как! - говорит он. - Хоть два метра изгородь одним махом перескочит... Стой тихо, Белая Чайка!.. А рысь у нее! Хромая, говоришь? Так это же самое главное! Сколько всего лошадей в деревне? Шестнадцать, если Черную Розу считать. А хромых? Да к тому же белых?.. Тихо, тихо, Белая Чайка! Клянусь своей заячьей лапой, я ее ни на какую Черную Розу не променяю, хоть бы господин Синтор одиннадцать риксдалеров приплатил.

Ребятишки разевают рты и просят позволения потрогать лошадь. Хоть чуточку, только хвост...

- Осторожно! - предупреждает Миккель. - И по одному. Как-никак, она цирковая, да к тому же белая и... хромая!

Миккельсон-старший пошел в дом Синтора.

- Зачем это он, Миккель? - удивляются ребятишки.

Миккель чешет Белой Чайке за ухом.

- Дела, вот зачем. Пить хочешь, Белая Чайка?

Но лошадь, похоже, не хочет пить, и Миккель остается сидеть в седле. Вот и лавочник подошел посмотреть, и кузнец, и еще куча народу. А кто это там бежит по деревенской улице? Ну конечно, Туа-Туа Эсберг, кто же еще?!

- Ну как он, Миккель?! - кричит она издали.

- Кто? - спрашивает Миккель.

- Отец!

- В полном порядке! - кричит в ответ Миккель.

Только тут Туа-Туа замечает лошадь.

- Ой, Миккель! - восхищенно вздыхает она. - Какая красивая!..

- Приходи вечером покататься, - говорит Миккель. - Она умеет задом наперед скакать - цирковая! А вот нырять за камнем на две сажени не может.

Тем временем Петрус Миккельсон вошел в контору и лихо козыряет Синтору.

- Я насчет постоялого двора, - говорит он.

- Да? Вот как! - бурчит богатей Синтор, а сам думает: "Хоть бы он провалился, этот постоялый двор!"

- Надо же где-то жить, - продолжает Миккельсон-старший. - Конечно, цена ему грош в базарный день, но до поры сойдет.

Пять минут спустя он уже купил постоялый двор за пятьдесят риксдалеров.

- Вообще-то к дому участок полагается... - Он чешет в затылке. - Да вот беда - один камень кругом... А кому охота платить за камень да вереск?

Богатей Синтор согласен. Еще пять минут - и Петрус Миккельсон купил Бранте Клев тоже. И неплохо заплатил, потому что он не жулик какой-нибудь, разве что плут.

Триста риксдалеров! Богатей Синтор не верит своим глазам.

Заодно он уступил Островок и участок берега - семьсот шагов. Опомнившись, Синтор достает сигару, но Миккельсон-старший вежливо отказывается.

- Мне нельзя, - объясняет он. - Из-за собаки... До свиданья, спасибо за сделку.

- Со... собаки? - не понимает Синтор.

- И мальчонки, - добавляет Петрус Миккельсон, беря шляпу с вешалки.

- Лошадь хромает? - кричит богатей Синтор вслед ему.

- Ага, еще как! - отвечает Миккельсон-старший уже со двора. - Это вам не какая-нибудь клячонка. Меньше чем за восемьсот риксдалеров не уступлю!

И он садится на лошадь впереди Миккеля. Глядите-ка, там еще место осталось сзади - как раз для Туа-Туа Эсберг. Ребятишки бросаются врассыпную - сейчас поскачут, ух ты!

- Что это у тебя на руке, подружка? - кричит Миккелев отец, пуская лошадь вперед.

- Пластырь! - отвечает Туа-Туа, изо всех сил цепляясь за Миккеля: цирковые лошади любят всякие трюки - так и пляшут на ходу.

- Сдирай его! - командует Петрус Миккельсон.

Верно. Сегодня же тринадцатое мая! Она совсем забыла.

День распластыривания - он еще две недели назад говорил.

Мгновение спустя грязный пластырь повисает на колючем кусте.

А лошадь уже далеко. И Туа-Туа с ней вместе. Ее трясет и трясет. Все слова и мысли застряли в горле. Миккель чувствует ее дыхание над ухом:

- Ис...исчезли, Мик...кель!..

И он докладывает отцу:

- Исчезли, говорит. Бородавки!

- Еще бы! От ляписа-то, - отзывается отец, держа повод двумя пальцами. - Скажи ей, чтобы держалась. И не такие с коня падали.

Они уже виехали из деревни и свернули на Бранте Клев.

- Все семь! - шепчет Туа-Туа.

- А ну, веселей скачи, Белая Чайка! - кричит Петрус Миккельсон и хлопает лошадь по шее. - Небось по своей земле бежишь! Чувствуешь? Застолбили гору Петру с Миккельсон и сын!

- Ни одной не осталось!.. - шепчет Туа-Туа.

Эмиль-башмачник, одинокий житель Брантеклевского леса, опять сидит на крыльце. Правда, в кустах лежит ружье.

А вон опять белая лошадь мчится как ветер! Эмиль выпускает молоток и заслоняет рукой глаза от солнца.

"Есть у них совесть? Сразу трое верхом на бедняге", думает Эмиль. Он не знает, что это цирковая лошадь, что она, если надо, может задом наперед скакать.

Позади сидит Туа-Туа Эсберг и поет, высоко подняв правую руку.

Озеро блестит на солнце, как стекло. Водяной не показывается.

Глава двадцать девятая

ПЕТРУС МИККЕЛЬСОН ОБЗАВОДИТСЯ НОВОЙ ПОДУШКОЙ, А МИККЕЛЬ

МИККЕЛЬСОН ЗАСЫПАЕТ НАД СВЯЩЕННОЙ ИСТОРИЕЙ

Удивительное дело, до чего рано в этом году наступила осень!

Вереск отцвел уже в июле. В сентябре улетели ласточки, в октябре выпал первый снег.

Но разве страшен снег тому, у кого доброе жилье. Красный ларчик многое переменил.

На постоялом дворе перекрыли крышу, вставили новые стекла. Стены укрепили бревнами из своего леса. Комнату очистили от рухляди и покрасили; из подвала выгнали крыс.

И только чердак остался по-старому. Во всех углах паутина. Стоят на месте сломанные часы. Рядом - заморский сундук, в котором лежал черный камень.

Если поплевать на палец и потереть окошко, то можно увидеть дровяной сарай. Как был, так и остался, зато дальше видно конюшню и мастерскую - за три месяца поставили.

Но ведь на чердаке еще одно окошко есть. То самое, в которое Миккель Миккельсон видел, как богатый Синтор хромал вверх по горе - без шляпы и без одного сапога, когда плотник Грилле спустил его с лестницы. Это окошко смотрит на Бранте Клев.

Как же выглядит нынче гора?

Прежде всего бросается в глаза доска - огромная доска, прибитая к двум соснам. Буквы в рост человека сообщают, что здесь находится

КАМЕНОЛОМНЯ "ПЕТРУС МИККЕЛЬСОН И СЫН"

Эту доску прибили первым делом.

- И вовсе никто не кичится, - говорил Миккельсон-старший. - Просто, чтобы капитаны видели, куда за камнем подходить, и чтобы люди знали, где есть гранит на продажу.

Четыре молотобойца и один пальщик работали лето и осень на Бранте Клеве. А жили они на постоялом дворе, все пятеро, - там было вдоволь места.

Когда они уходили обедать или ложились вздремнуть, Боббе сторожил кувалды и бур. Но шнура он боялся, как чумы.

Двадцать шестого сентября 1892 года к каменоломне Миккельсонов подошел первый корабль. Пристань Симона Тукинга сохранилась, но с другой стороны залива построили еще одну для шхун и больших кораблей. Там тоже висела доска, правда поменьше.

И вот пришел корабль. Белый, как когда-то бриг "Три лилии". Правда, этот назывался "Белый свет", но если стоять против солнца и прищуриться, то можно вообразить, что это "Три лилии".

А зачем щуриться - корабль-то добрый! И чем плохое название - "Белый свет"? После приходило много кораблей, один за другим, но первый был все-таки особенный.

Миккель и Туа-Туа сидели на пристани и видели, как он зашел против ветра, убрал паруса и заскользил, словно лебедь, по темной воде. У Миккеля стояла под рукой банка с салом - для Боббе.

- Эх, вернулся бы Симон Тукинг, посмотрел бы вместе с нами! - сказал Миккель.

- Чего уж, утонул ведь, - ответила Туа-Туа.

Миккель взял камень и бросил в воду.

- Видишь, Туа-Туа, - сказал он, - камень на дне морском, пропал. А намазали бы салом, так Боббе его достал бы.