Бриг 'Три лилии'

Кто-то постучался в дверь.

Плотник застонал:

- Я сплю! Уходите! Слышите: сплю.

Глухой голос произнес за дверью:

- Это Миккель Миккельсон. Мне надо ружье и пулю. Лучше всего серебряную, но свинцовая тоже сойдет.

Плотник закрыл глаза и спросил сам себя: "Что это сон?" Потом приподнялся на локте и крикнул:

- Не болтай вздора, Миккель Миккельсон! Я болен, иди себе!

- Сначала я должен убить медведя! - сказал голос Миккеля Миккельсона.

Плотник сел так стремительно, что пузырь скатился на пол и лопнул.

- Что... что ты говоришь?

- Мы только что видели медведя возле сарая Симона Тукинга, - послышался голос Туа-Туа. - Он съел человека. Миккель говорит, что застрелит его. Не велите ему, дядя штурман!

Плотник схватил с тумбочки графин и опустошил его в два глотка. На лбу у него выступил пот. Медведь?! Сердце плотника бешено колотилось. Ружье с серебряной пулей?!

Надо понюхать табаку, прояснить мозги... Но где же табакерка?

- Миккель Миккельсон, - заговорил он слабым голосом, шел бы ты спать. Во всем приходе нет ни одного медведя, вот те крест. А ружье сломано. Я заболел. Попроси бабушку заварить мне ромашки. Я помираю, Миккель Миккельсон. Погоди табакерку!

Миккель Миккельсон и Туа-Туа стояли перед плотниковой дверью. Туа-Туа держала в руке горящую свечу, потому что на лестнице было темно. Свечу она захватила с собой из лодочного сарая.

- Мне нужно ружье! - твердил Миккель в замочную скважину. - И пулю. Лучше всего - серебряную.

- Да сломано же ружье, Миккель! - простонал плотник Грилле. - Достань лучше табакерку, будь добр, она лежит в куртке, в правом кармане. И сунь ее под дверь. Господи, до чего же я болен.

Туа-Туа подняла свечу выше и увидела на крючке зеленую куртку, мокрую от снега. Она сунула руку в карман и достала пустую бутылку.

- Сперва ружье! - прозвучал голос Миккеля из замочной скважины.

Плотник сидел в постели, подтянув колени к подбородку, и стучал зубами. Из лопнувшего пузыря растекалась по полу вода. За дверью Туа-Туа продолжала рыться в кармане. Рыболовные крючки... Грузила... Старые ключи... Табачная жвачка... Пробковый поплавок... А вот и табакерка в самом низу. Туа-Туа вытащила большой сложенный лист бумаги.

Плотник стоял на коленях в кровати. Мощное чиханье сотрясало его тело.

- Не дури, Миккель! - стонал он. - Табакерку давай, слышишь... не то... не то... я те...те... тебя палкой.

- Чихает, - сказал Миккель, глядя в замочную скважину. - Простудился, должно. Лег опять.

Он ощутил на шее горячее дыхание Туа-Туа.

- Ну что, нашла? Опять встает.

- Миккель, гляди! - зашептала Туа-Туа. - Скорей...

Она держала в руке исписанный лист бумаги и светила, чтобы Миккель мог прочитать.

Он выпрямился и поглядел на бумагу:

- Ну-ка, повыше свечу, Туа-Туа...

- "Дакс! - прочитал он. - Сим привет Вам, дакс, от Вашего друга, Пата О'Брайена..."

Миккель мгновенно забыл о медведе и замочной скважине.

- Он жив, Туа-Туа! Пат жив! - вскричал он, хватая письмо. - Шлет нам привет!.. Но как оно попало в плотников карман?

- Читай дальше, - торопила его Туа-Туа. - Потом узнаешь!

Миккель прочитал до конца. Глаза его блестели, рот приоткрылся.

- Ну что... что там написано? - Туа-Туа притопнула ногой от нетерпения.

- Что он уезжает, - бормотал Миккель. - Но еще вернется... Свети лучше, ничего не вижу... А зовутку чтобы мы сохранили. Слышишь, Туа-Туа? В знак того, что он вернется.

- Она у тебя? - прошептала Туа-Туа.

- В кармане. Понятно, Туа-Туа вернется? И отец тоже!.. Нашла табакерку? Сунь ее под дверь, пусть успокоится.

Дрожащими пальцами Миккель свернул письмо в комочек и затолкал себе в башмак.

- Пат жив, Туа-Туа! И отец жив, вот увидишь!.. Подала табакерку?.. Наплевать на медведя! Ур-ра-а-а!

Тем временем плотник встал с постели, путаясь в ночной рубахе. Расширившимися глазами он смотрел, как из-под двери появляется табакерка. Сердце у него колотилось, из носу текло.

- А... а медведь-то большой, Миккель? - жалобно спросил он.

Но ему никто не ответил. Миккель и Туа-Туа были уже в прихожей. Громко хлопнула наружная дверь.

Над лодочным сараем висела луна, блестящая, как золотая денежка.

На следующий день они осмотрели медвежьи следы.

- Ух ты, какой здоровенный! - сказала Туа-Туа.

- У него на задних лапах сапоги были, - установил Миккель. - Mа каблуках крест вырезан. Да, такого, должно быть, и серебряная пуля не взяла бы.

Глава девятнадцатая

БОГАТЕЙ СИНТОР ЛЕТИТ С ЛЕСТНИЦЫ

Я еще не рассказал, как выглядел богатей Синтор.

Сразу от колен начинался будто куль с мукой, перевязанный вверху черной веревкой. Откуда черная веревка?

А усы! Казалось, и усы, и брови, и волосы налеплены прямо на живот. Мудрено ли, что богатею Синтору приходилось протискиваться в двери боком.

Над усами торчал нос, маленький и загнутый кверху, словно крючок на вешалке. Ноги, подпиравшие мешок, были коротенькие и кривые от верховой езды, обуты в коричневые яловые сапоги.

А теперь - о горе.

Бранте Клев принадлежал Синтору. Но какой толк от горы? На земле можно сеять, на лугу скот пасти. А на камне? Синтор просто из себя выходил. Каждый месяц он поднимался на Бранте Клев, садился на тур и думал: "Что бы такое сделать?"

И вот однажды его осенило. Тур! Он ведь сызмальства слышал, что здесь похоронен викинг и с ним двенадцать сундуков золота, награбленного в Британии.

Правда, сведущие люди говорили, что это вовсе не могила, а каменный тур - примета, чтобы капитаны видели с залива, где Бранте Клев. Но Синтор верил в клад.

И богатей Малькольм Николаус Синтор сделал вдруг нечто совершенно небывалое: сбросил пальто и стал таскать камни. Да, да, тот самый Синтор, который палец о палец ударить ленился! Но тур был старый, весь зарос вереском. И, поработав с час, Синтор понял, что так не одна неделя понадобится, чтобы весь камень разобрать. "Болван! - сказал он себе. Что может быть проще: прислать сюда двоих работников, пусть взорвут, и все".

Синтор надел жилет, пальто, сел и принялся считать на пальцах. Ух ты, да он совсем богачом будет! Сколько еще овец сможет он купить! Пятьдесят? А может, и все сто?

У Синтора даже дух захватило. Или двести?

Но тут он вспомнил, что и тем сорока восьми овцам, которые у него уже есть, тесно в овчарне. Всю ночь напролет блеют, никому покоя не дают. Ясно: надо строить новую овчарню.

В этот миг Синтор открыл пошире левый глаз и увидел внизу постоялый двор, унылый, покосившийся, словно старый корабль на мели.

А надо вам сказать, что в тех местах существовал обычай: овчарни полагалось строить из старого леса. Люди считали, что это приносит счастье. Хорошо еще вырыть ямку под порогом и пустить в нее живую змею. Но самое главное, чтобы лес был старый. Богатей Синтор верил во все приметы. И вот он порешил: куплю-ка я эту развалину и снесу - овцам ведь все равно.

Спустя неделю сделка была заключена. Постоялый двор, принадлежавший до сих пор приходу, перешел к Синтору. За гроши, конечно. Стал бы он на овчарню большие деньги тратить!

А еще через три дня Синтор явился верхом на коне к постоялому двору и приказал:

- Освободить дом до первого мая, сносить буду!

Черную Розу он привязал к яблоне с дуплом, в котором хранилось сокровище Миккеля. Ни Синтор, ни его лошадь не подозревали, что в дупле лежит бутылка с десятью риксдалерами.

Сперва он зашел к бабушке Тювесон.

- Но где же мы будем жить, добрый господин? - заплакала бабушка.

- Какое мне дело! - ответил богатей Синтор.

- Куда мы денемся - я, мальчонка, собака, овечка? Неужто под открытым небом жить?

- А зачем? - сказал Синтор и чихнул: бабушка варила рыбный суп. - Коли уж некуда, пойдете в богадельню.

Богадельня помещалась на краю деревни в жалкой лачуге, наполненной крысами, тараканами и нищими стариками, которым некуда было податься.