Бриг 'Три лилии'

- Ляписутапис. Давай сюда бородавки.

Туа-Туа нерешительно протянула руку. И Пат стал тереть бородавки палочкой. Потом вытащил из кармана зеленый лоскут, величиной с собачье ухо.

- Американский пластырь, - объяснил Пат и залепил им бородавки. - Вообще-то он для огнестрельных ран, но и от бородавок тоже помогает. Ляписутапис. Через пять месяцев можешь снять.

- Не... не раньше? - пролепетала Туа-Туа.

- Раньше не стоит, - ответил Пат. - Теперь, Бетси, когда я заляписовал твои бородавки, выкладывай начистоту: что говорила зовутка, когда вы вошли, а я спал?

- Она сказала, что я что-то скрываю, но это вранье! крикнул Миккель и покраснел.

Пат раскурил погасшую было сигару и горестно поглядел на свои ногти.

- Что ж, если ты от меня что-то скрываешь, Миккель, твое дело.

- Я ничего не скрываю! - вскричал Миккель. - Я правду говорю! Мало что наболтает какая-то старая табакерка!

- Не забывай, что это зовутка, - поправил его Пат.

- А что она знает?

- Все! - сказал Пат.

- И про отца - жив ли он, тоже? - спросил Миккель.

В сарае сделалось тихо-тихо. Пат вытянул голову, словно ему вдруг стало невмоготу дышать.

- Что ж, - сказал он наконец, - давай спросим.

Миккель сжал кулаки, в глазах защипало от слез. Час пробил: мазурик не мазурик, отец остается отцом. А у кого нет отца - тому на душе так тяжко, так тяжко...

- Давайте, - согласился Миккель.

Пат уже дунул в зовутку и поднес ее к уху. Глаза его сузились, губы были плотно сжаты.

- Что она говорит? - шепнула Туа-Туа.

- Что вопрос нелегкий, - ответил Пат. - Но она попробует. Тшш-ш, опять что-то говорит.

Лицо Пата покраснело, затем побелело, опять покраснело. Он облегченно вздохнул и отложил зовутку в сторону.

- Говорит, что жив, - сообщил он.

- А... а домой вернется? - Миккель запинался от волнения.

Пат кивнул:

- Только не знает точно, когда. Говорит, это от тебя зависит.

Миккель хотел что-то сказать, но Пат прикрыл ему рот рукой.

- Тш-ш-ш, опять заговорила, - шепнул он и осторожно поднес зовутку к уху. Он слушал так внимательно, что даже рот приоткрылся. - Не может быть... - шептал Пат. - Нет, правда? За отставшей доской в северной стене?

Глаза Туа-Туа и Миккеля встретились: "Судовой журнал!"

Миккель снова хотел сказать, но Пат замахал на него рукой. Он все еще слушал.

- Да, да, сейчас же проверю, - произнес он. Потом отложил зовутку и вздохнул. - Разве так у нас что получится с золотом? Вы же от меня все скрываете! Зовутка говорит: "За отставшей доской в северной стене лежит книга". Что за книга, Бетси?

- А какие на кораблях бывают, - объяснила Туа-Туа. - Ее вешают на стену на веревке и пишут туда про шторм, про то, как питьевую воду забирают, и все такое.

Пат кивнул и сообщил, что слыхал про такие книги. Он сам в море плавал. Один раз ходил на шхуне "Трубач", другой раз - на пароходе, который вез лес в Австралию. А еще, давным-давно, плавал на старом бриге под названием "Три лилии".

Он закурил новую сигару.

- Что с тобой, Бил? - Он выпустил дым на Миккеля. Ишь, как побелел! Али захворал?

- "Три лилии"?! - повторил Миккель шепотом.

- Но это еще до того, как я стал золотнишником... продолжал Пат. - Ты уверен, что не захворал, Бил? - Пат даже встревожился.

- Отец... мой отец был на этом корабле! - через силу вымолвил Миккель.

Пат страшно удивился:

- На "Трех лилиях"? Неужели? Хотя это могло быть еще до того случая... А как он выглядел?

Миккель описал фотографию на стене.

- Мне было всего три годика, когда он ушел в плавание. Это было за год до того, как мама померла.

Пат мрачно жевал сигару. Лукавинка исчезла из его глаз.

- Так что я его почти не знал, - закончил Миккель.

- Понятно, - кивнул Пат, потом произнес задумчиво: Петрус Юханнес Миккельсон... Светлые волосы, бритый, голубые глаза, на левой щеке бородавка. Он... конечно, он.

Туа-Туа стиснула руки коленками и боялась дышать.

- Был с нами такой у Дарнерарта, - продолжал Пат и прикурил опять от свечи. - Шалопай, каких мало.

- Знаю, - сказал Миккель.

- А коли разобраться, то вовсе не плохой человек, - заметил Пат. - И везло же ему всегда. Взять хоть тот раз, у Дарнерарта, когда корабль пошел ко дну. Ураган, волны как дом! Трах - задняя мачта пополам, а потом волна как налетела справа и весь груз с палубы смыла! "Все в шлюпку!" - кричит капитан. Только спустили шлюпку, а ее волной о борт - и вдребезги. Я тогда матросом был, младшим на корабле. Стою, растерялся, ну и меня тоже в море смыло. Во-от такая волна, больше дома! Конец, подумал я, все, и в тот самый миг увидел Миккельсона. "Эгей!" - кричу и чуть не захлебнулся. В такую волну лучше не кричать.

- Отца... тоже смыло? - спросил Миккель, запинаясь.

- Ну да, одна голова торчала. Потому что та волна всех до единого унесла. Я уж тонуть стал, но тут он ухватил меня за шиворот. После я ничего не помню. Очнулся уже на берегу, где смотритель маяка Дарнерарт отпаивал меня чем-то горячим.

- А Петрус Юханнес Миккельсон как же? - спросила Туа-Туа.

- Он рядом сидел, смотрел шлюпку. "Намокла, - говорит, - немного внутри".

- Но ведь шлюпку разбило? - удивился Миккель.

- Большую - да, - подтвердил Пат. - А наша цела осталась.

Миккель ничего не понимал. Туа-Туа и того меньше.

Пат откинулся и выпустил огромное облако дыма.

- Понимаете, дакс, - заговорил он. - Когда корабль тонет, капитан о чем первым делом подумает? О судовом журнале! Так и в тот раз. Капитан, как увидел, что бригу конец приходит, так и скомандовал: "Петрус Юханнес Миккельсон! - кричит. - Живо в мою каюту за судовым журналом!" Петрус Юханнес, понятно, ответил "Есть!" и бегом вниз, с опасностью для жизни, потому что корабль все больше на левый борт кренился. В общем, сумел он в каюту пробраться и вернулся с судовым журналом. Он его сунул в клеенчатую сумку, чтобы не намок. Тут-то и налетела та волна и швырнула его в море. Но он не выпустил журнал, и хорошо сделал. Потому что корки были деревянные и толстые, как доска. На этой книге мы и выплыли с Миккельсоном вместе. Ну вот, лежу я, значит, на берегу и дышу, как загнанный конь. И только я открыл левый глаз, слышу Миккельсон говорит сам с собой: "Береги эту книгу, Миккельсон, она счастье приносит". Потом он встал, встряхнулся и пошел на маяк Дарнерарт выпить кружечку пива. С тех пор я его больше не видал.

Глава пятнадцатая

ЧТО ГОВОРИЛ ПЕТРУС МИККЕЛЬСОН ВО СНЕ

Долго стояла тишина. В каморке стало темно от дыма.

Миккель прокашлялся.

- Но... но он жив сейчас? - осторожно произнес он.

Пат кивнул.

- Ну да, книга его выручила. Он ее с собой взял. Через год, когда я ходил в Австралию, один негр рассказал мне, что Петрус Юханнес Миккельсон нашел в Клондайке золотой самородок с кулак. А все из-за той деревянной книги, уверял негр. Он с ней никогда не расставался, потому что деревянные книги приносят счастье. Негр говорил, что он ее клал под голову, когда спал. Этот негр все знал про Миккельсона, потому что был у него поваром в Клондайке и спал рядом с ним на нарах. Знал даже, что он говорил во сне по ночам.

Миккель боялся пошевельнуться: вдруг он проснется и окажется, что все это сон.

- И... о чем же он говорил во сне? - прошептал Миккель.

Пат закурил новую сигару и сообщил, что Миккельсон говорил разное, но больше всего сокрушался о том, что бросил своих. Целые ночи напролет ворочался, покоя себе не находил. И все твердил: "Бездельник ты был и мазурик, Миккельсон. Ничего, вернешься домой, все иначе пойдет".

- Почему же он домой не поехал? - спросила Туа-Туа.

Пат закрыл глаза - казалось, он перенесся куда-то далекодалеко. Потом протер глаза рукавом и пробурчал, что всегда-то они у него слезятся от сигарного дыма.

- Почему ж он домой не поехал? - повторил Миккель.