Страница 55 из 106
3 августа 1921 года Гумилев был арестован сотрудниками ЧК, а 25 августа (по мнению некоторых мемуаристов - Г. Иванова, В. Ходасевича - 27 августа) расстрелян. Точная дата казни неизвестна, но постановление Петроградской Губчека о расстреле 61 человека за участие в так называемом "Таганцевском заговоре" датировано 24 августа 1921 года. По словам А. А. Ахматовой, записанным Л. К. Чуковской, казнь произошла близ Бернгардовки под Петроградом.
1 сентября 1921 года в газете "Петроградская правда" был опубликован поименный перечень расстрелянных с указанием вины каждого. Тридцатым в списке значился: "Гумилев Николай Степанович, 33 лет (на самом деле Н. С. было в это время 35 лет. - В. М.), бывший дворянин, филолог, поэт, член коллегии "Издательства Всемирной литературы", беспартийный, бывший офицер. Участник Петроградской боевой организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности".
С тех пор много сказано и написано о том, был ли Гумилев на самом деле заговорщиком. Да и был ли вообще какой-либо заговор? В конце концов установилось мнение, которое резюмировал в одном из высказываний Константин Симонов: "Гумилев участвовал в одном из контрреволюционных заговоров в Петрограде - этот факт установленный. Примем этот факт как данность".
И действительно, долгие годы этот факт так и воспринимался. Официальные инстанции запрещали публиковать произведения поэта и материалы о нем (вплоть до 1986 года), а прочие смертные - кто сочувствовал, кто осуждал, но опять же принимая "факт как данность".
Лишь в 1987 году в журнале "Новый мир", № 12 была опубликована заметка заслуженного юриста РСФСР, государственного советника юстиции второго класса Г. А. Терехова, в которой он, ссылаясь на изученные архивы, сообщал: "По делу установлено, что Гумилев Н. С. действительно совершил преступление, но вовсе не контрреволюционное, которое в настоящее время относится к роду особо опасных государственных преступлений, а так называемое сейчас иное государственное преступление, а именно - не донёс органам Советской власти, что ему предлагали вступить в заговорщицкую офицерскую организацию, от чего он категорически отказался. Никаких других обвинительных материалов, которые изобличали бы Гумилева в участии в антисоветском заговоре, в том уголовном деле, по материалам которого осужден Гумилев, нет".
Итак, вся "вина" Гумилева сводится к тому, что он не донес о существовании контрреволюционной организации, в которую не вступил. Таким образом, делает вывод бывший старший помощник Генерального прокурора СССР, член коллегии Прокуратуры СССР, "Гумилев не может признаваться виновным в преступлении, которое не бы по подтверждено материалами того уголовного дела, по которому он был осужден".
После этой публикации в ряде периодических изданий появились восторженные отклики о восстановлении "честного имени" Гумилева.
Правда, были и другие публикации. Например, А. Фельдман в статье "Дело Гумилева" (Новый мир, № А, 1989) вновь призвал заняться исследованием документов: "Необходим тщательный анализ документальных свидетельств, обязательны архивные изыскания". Словом, вопрос - виновен или не виновен? все еще висит над памятью поэта.
А давайте попробуем посмотреть на случившееся в далеком августе 1921 года несколько иначе. Попытаемся осмыслить это, опираясь на свидетельства близких и друзей поэта, а также исходя из здравого взгляда на историю нашей Родины и на то, как понимать "честное имя" Гумилева.
Поэт Георгий Иванов, постоянно общавшийся с Гумилевым, начиная с 1912 года, вспоминает:
"Однажды Гумилев прочел мне прокламацию, лично им написанную. Это было в Кронштадтские дни. Прокламация призывала рабочих поддержать восставших матросов, говорилось в ней что-то о "Гришке Распутине" и "Гришке Зиновьеве". Я спросил его: "Как же ты так рукопись отдашь? Хотя бы на машинке переписал. Ведь мало ли куда она может попасть". - "Не беспокойся, - ответил он, размножат на ротаторе, а рукопись вернут мне. У нас это дело хорошо поставлено".
Месяца через два, придя к Гумилеву, я застал его кабинет весь разрытым. Бумаги навалены на полу, книги вынуты из шкафов. Он в этих грудах рукописей и книг искал чего-то. "Помнишь ту прокламацию? Рукопись мне вернули. Сунул куда-то, куда не помню. И вот не могу найти. - Он порылся еще, потом махнул рукой, улыбнулся. - Черт с ней! Если придут с обыском, вряд ли найдут в этом хламе".
Нашли, значит. Или, может быть, один из тех двух, о которых Гумилев говорил: "Верю, как самому себе". И где теперь этот проклятый клочок бумаги, который в марте 1921 года держал я в руках..."
Значит, Гумилев писал прокламации? И их размножали? Впрочем, может быть, это еще одна мистификация? Как та, которая привела поэта в 1909 году к дуэли с Волошиным и едва не стоила жизни?
Но вот еще одно свидетельство. Уже упоминавшийся нами поэт Николай Оцуп рассказывает:
"Помню жестокие дни после Кронштадтского восстания. На грузовиках вооруженные курсанты везут сотни обезоруженных кронштадтских матросов. С одного грузовика кричат: "Братцы, помогите, расстреливать везут!" Я схватил Гумилева за руку. Гумилев перекрестился. "Убить безоружного, - говорит он, величайшая подлость".
Нетрудно предположить, что, вернувшись домой, он, в порыве сочувствия, взялся за перо.
Теперь мы знаем, с какой невиданной жестокостью было подавлено выступление матросов Кронштадта. Знаем мы и то, что толкнуло крестьян, одетых в матросские бушлаты, на это выступление. Это было еще одной, оказавшейся последней, вспышкой народного недовольства продразверсткой, которую и сам Ленин вскоре назовет ошибочной. И именно после событий в Кронштадте продразверстка была заменена продналогом - так было положено начало новой экономической политике.
Так, спрашивается, что было честнее в тот момент: равнодушие или сочувствие людям, пожертвовавшим собой ради улучшения жизни миллионов разоренных и голодающих крестьян?
Есть подтверждения и тому, что возле Гумилева увивались соглядатаи, подобно тем двоим, о которых поэт говорил: "верю, как самому себе".
Вот что сообщает В. Ходасевич: "Новый знакомец был молод, приятен в обхождении. Называл он себя начинающим поэтом, со всеми спешил познакомиться. Гумилеву он очень понравился. Новый знакомец стал у него частым гостем. Не одному мне казался он подозрителен. Гумилева пытались предостеречь - из этого ничего не вышло. Словом, не могу утверждать, что этот человек был главным и единственным виновником гибели Гумилева, но после того, как Гумилев был арестован, он разом исчез, как в воду канул. Уже за границей я узнал от Максима Горького, что показания этого человека фигурировали в гумилевском деле и что он был подослан".
Если даже предположить, что рукописи прокламации не было и Георгий Иванов ее придумал, то легко допустить другое: Гумилев мог поделиться с этим "знакомцем" или с кем-то другим своими "несвоевременными мыслями", например, о "Гришке Зиновьеве", на совести которого, как теперь мы знаем, тысячи невинных жертв. А тот узнал об этом - все от того же "знакомца".
Существует же версия, что Г. Зиновьев сыграл особую роковую роль в судьбе Гумилева, даже вопреки защитительному воздействию Ленина, к которому с ходатайством о помиловании Гумилева обратился А. М. Горький.
А о том, что Гумилев был крайне неосторожен в своих высказываниях, имеется немало свидетельств.
Например, уже упоминавшийся нами С. Маковский рассказывает: "Николай Степанович, бывавший всюду, где мог найти слушателей, не скрывал своих убеждений. Он самоуверенно воображал, что прямота, даже безбоязненная дерзость (а вспомним, что это был человек, вообще не знавший страха. - В. М.) - лучшая защита от подозрительности. К тому же, он был доверчив, не видел в каждом встречном соглядатая..."