Страница 45 из 106
Примечателен в этом плане разговор Скобелева с Дукмасовым - своим адъютантом времен Балканской кампании. "Это постоянное напоминание о смерти Михаилом Дмитриевичем, - вспоминал Дукмасов, - крайне дурно действовало на меня, и я даже несколько рассердился на генерала.
- Что это вы все говорите о смерти! - сказал я недовольным голосом. Положим, это участь каждого из нас, но вам еще слишком рано думать о могиле... Только напрасно смущаете других. Ведь никто вам не угрожает смертью?!
- А почем вы знаете? Впрочем, все это чепуха! - прибавил он быстро.
- Конечно, чепуха, - согласился я".
Похожий разговор приводит в своих воспоминаниях В. И. Немирович-Данченко. "Я уже говорил о том, как он не раз выражал предчувствия близкой кончины друзьям и интимным знакомым. Весною прошлого года (то есть 1882-го. - А. Ш.), прощаясь с доктором Щербаковым, он опять повторил то же самое.
- Мне кажется, я буду жить очень недолго и умру в этом же году!
Приехав к себе в Спасское, он заказал панихиду по генералу Кауфману.
В церкви он все время был задумчив, потом отошел в сторону, к тому месту, которое выбрал сам для своей могилы и где лежит он теперь, непонятный в самой смерти.
Священник о. Андрей подошел к нему и взял его за руку.
- Пойдемте, пойдемте... Рано еще думать об этом...
Скобелев очнулся, заставил себя улыбнуться.
- Рано?.. Да, конечно, рано... Повоюем, а потом и умирать будем...
Прощаясь с одним из своих друзей, он был полон тяжелых предчувствий.
- Прощайте!
- До свидания...
- Нет, прощайте, прощайте... Каждый день моей жизни - отсрочка, данная мне судьбой. Я знаю, что мне не позволят жить. Не мне докончить все, что я задумал. Ведь вы знаете, что я не боюсь смерти. Ну, так я вам скажу: судьба или люди скоро подстерегут меня. Меня кто-то назвал роковым человеком, а роковые люди и кончают всегда роковым образом... Бог пощадил меня в бою... А люди... Что же, может быть, в этом искупление. Почем знать, может быть, мы ошибаемся во всем и за наши ошибки расплачиваются другие!..
И часто, и многим повторял он, что смерть уже сторожит его, что судьба готовит ему неожиданный удар".
22 апреля (4 мая) 1882 года М. Д. Скобелев отправился в Минск к "вверенному ему корпусу". Народ встречал "белого генерала" хлебом-солью. В Могилев, где стояла 16-я дивизия, во главе которой он участвовал в Балканском походе, Скобелев въезжал поздно вечером при свете факелов. Выйдя из экипажа, генерал шел с непокрытой головой по улицам, запруженным людьми и войсками. В Бобруйске навстречу ему вышло все духовенство, возглавляемое каноником Сенчиковским.
В мае 1882 года Скобелев последний раз посетил Париж. Здесь он нарушил "обет молчания", продолжал фрондировать по отношению к Александру III, открыто выражая свое неодобрение внутренней и внешней политикой правительства, весьма пессимистически высказываясь о будущей судьбе России.
Вернувшись из Франции, Скобелев начал лихорадочно готовиться к чему-то. Посетившему его князю Д. Д. Оболенскому "белый генерал" заявил, что собирается ехать в Болгарию, где вскоре начнется настоящая война. "Но надо взять с собой много денег, - добавил он, - я все процентные бумаги свои реализую, все продам. У меня на всякий случай будет миллион денег с собою. Это очень важно - не быть связанным деньгами, а иметь их свободными. И это у меня будет: я все процентные бумаги обращу в деньги..."
Через несколько дней Д. Д. Оболенский вновь навестил Скобелева в Петербурге. Тот отдавал распоряжения о продаже бумаг, облигаций, золота, акций и т. п.
"Все взято из государственного банка, все продано, и собирается около миллиона, - сказал Михаил Дмитриевич, - да из Спасского хлеб продается, - он в цене, будет и весь миллион.
Когда к нему обратились с просьбой занять 5000 рублей, обычно исключительно щедрый и добрый Скобелев отказал.
"Не могу дать никаким образом, - ответил он, - я реализовал ровно миллион и дал себе слово до войны самому не тратить ни копейки с этого миллиона. Кроме жалования, я ничего не проживаю, а миллион у меня наготове, на случай - будет надобность ехать в Болгарию".
Однако этот рассказ не внушает большого доверия, история с миллионом продолжает оставаться и по сей день одной из тайн, окружающих имя "белого генерала".
Разговоры о Болгарии, конечно, не могли восприниматься всерьез. Это была неубедительная маскировка "дельфийского оракула". Деньги нужны были не для войны, а для какой-то политической комбинации, о которой можно только гадать.
Эпоха "пропусиаменто", когда возможно было ставить на "Бонапарта), если вообще таковые мечты были в голове Скобелева, миновала. Реакция вступала в полосу консолидации.
А помнишь, Дукмасов?
Не случайно в последний год своей жизни М. Д. Скобелев неоднократно возвращался мыслями к Болгарии. Ведь эту страну вместе с другими русскими воинами он освободил от турецкого ига, с ней была связана его слава славянского защитника. Особенно часто вспоминал "белый генерал" ожесточенные бои под Плевной. Три штурма русских отбили засевшие в этом городке турки и лишь в результате осады наконец сдались на милость победителя. Многократно на белом коне, в белом кителе и белой фуражке водил Скобелев свои войска в атаки и контратаки, личным примером и задушевным словом внушал солдатам уверенность в победе. Его популярность среди русских воинов значительно выросла.
- А помнишь, Дукмасов, Зеленые горы? - как-то обратился он к своему ординарцу, неотступно сопровождавшему его в русско-турецкую войну 1877 1878 гг.
Конечно, Петр Архипович не мог забыть эти позиции на покрытых зеленой растительностью холмах, расположенных вокруг Плевны. Не раз переходили они из рук в руки.
В середине сентября 1877 года, вступив в командование 16-й пехотной дивизией, генерал-лейтенант М. Д. Скобелев стал полным хозяином зеленогорских позиций. Он немедленно поставил во главе штаба дивизии произведенного в подполковники своего любимца и друга А. Н. Куропаткина, и эти двое людей стали душою Зеленых гор. Они сумели так устроить там свои полки, что они в Брестовце и его высотах расположились, как дома.
В одну темную, ненастную октябрьскую ночь Скобелев выслал охотников с саперами, и к утру турецкие позиции оказались опоясанными русскими траншеями. Турки пробовали было выбивать русских, но напрасно.
Скобелев вместе с Куропаткиным поселился в одной из траншей. Не проходило вылазки, чтобы он сам не отправлял охотников на турок, давая им наставления - как биться с врагом, заклепывать орудия, выбивать неприятеля штыками. Если же турки делали вылазку, сам генерал возглавлял контратаку.
Михаил Дмитриевич редко обращался к солдатам с речами, но часто попросту разговаривал с ними.
Вот выстроился взвод охотников. Они взялись подобраться чуть что не ползком к неприятельским траншеям и ворваться в них, давая этим время подоспеть как раз во время суматохи и товарищам.
Скобелев обходит ряды.
- Ну, молодцы, смотри, сделай дело! - слышится его голос.
- Постараемся, ваше превосходительство! - гремит в ответ.
- То-то постараемся! Надобно, чтобы все чисто было...
- Редуты брали, а тут чтобы осрамиться... Ни в жизнь...
- Редуты, ребята, другое дело. Их взять нужно, а тут только переполоху наделать... Подобрался, кричи "ура" и действуй штыком, пока турок не опомнится, а опомнился, уходи назад. Измором доймем, если в честном бою в руки не даются. А чтобы измором взять, покою давать нельзя. Поняли? Начальника, ребята, слушай: сказал он "стой" - ты ни с места. А вразброд будете действовать - самим хуже: перебьют не за понюх табаку.
Однажды Скобелев отправился осмотреть передовые позиции. В сопровождении нескольких офицеров, перейдя Брсстовецккй лог, он только стал подниматься на окрестные холмы, как увидел бегущих солдат Владимирского полка. Некоторые были с ружьями, некоторые без них.
- Это что такое? - закричал Скобелев. - Стой! - Что это за безобразие? Где офицер?