Страница 15 из 73
Ребекка провела рукой по волосам.
- О, я понимаю.
- Нет, вам этого не понять. Двое из казненных были мертвы расползшиеся куски падали. Но, проезжая под ними, мы заметили слабое движение со стороны третьего кола. Мы присмотрелись: существо - это был уже не человек - судорожно подергивалось на колу, хотя с каждым движением дерево глубже входило в его внутренности. Страшные, звериные, душераздирающие вопли поражали слух. Бедняга видел, что я смотрю на него; он пытался что-то произнести, но тут я заметил слипшиеся черные комки у его рта и понял, что у него нет языка. С тяжелым чувством собственного бессилия я въехал в ворота. Страх овладел мной: я понял, что тоже могу разделить участь тех несчастных. Мне в голову пришла страшная мысль: ведь я тоже превращусь в прах, как и те казненные, что терпят пытки так бессмысленно и безнадежно. И я осознал свое ничтожество, понял, что мне суждено умереть так, как это предначертано мне с рождения, не по моей воле или моему выбору, и что даже если не грешить в этой жизни, то, может, все равно тебя ждет ад. О, если это правда, то лучше умереть,- и все же, той ночью в Тапалине я возненавидел свою смертность, которая непроницаемым саваном облекала меня со всех сторон.
В ту ночь Вахель-паша вернулся в мои сны. Он был еще более бледным, чем прежде, а его глаза были печальны и строги. Он кивнул мне, я поднялся с кровати и последовал за ним. Я летел по ветру и не падал; подо мной был Тапалин, а сверху звезды; и все это время ледяная рука паши сжимала мою руку. Губы его были недвижимы, но я все же услышал его речь:
- От звезды до ничтожного червя вся жизнь - это всего лишь движение к безмолвию смерти. Комета проносится по небу, описав дугу, и исчезает во Вселенной. Ничтожный червь ползет по падали, однако, подобно ей, живет и умирает, подвластный тому, что дает ему жизнь и смерть. Все на свете должно подчиняться правилам неумолимой необходимости.
Он взял другую мою руку, и я обнаружил, что мы находимся в горах среди разрушенных статуй и открытых могил какого-то заброшенного древнего города, в котором властвовала тишина и светила мертвенно-бледная луна. Вахель-паша потянулся к моему горлу.
- Все должно подчиняться, не так ли? Все должно жить и умирать?
Я почувствовал его ногти, острые как бритва, скользящие по моему горлу. Теплая струйка крови потекла по моей шее, и я почувствовал такое легкое прикосновение языка к ней, подобное прикосновению языка котенка, вылизывающего лицо своей хозяйки. И вновь в моей голове раздался голос:
- Бессмертие - вот в чем заключено знание. Следуй за мной.
Он прильнул к моему горлу.
- Следуй за мной. Следуй за мной. Слова начали затихать, затем исчезли город и звезды надо мной, даже прикосновение губ к моей коже; наконец исчезло все, и я провалился в темноту. Я попытался сбросить оковы сна.
- Байрон, Байрон!
Я открыл глаза. Я все еще находился в нашей комнате. Хобхауз склонился надо мной.
- Байрон, с тобой все в порядке?
Я кивнул. Дотронувшись до горла, я почувствовал слабую боль, но промолчал - я был слишком истощен. Я закрыл глаза и, засыпая, попытался вызвать в памяти те образы, которые бы оберегали мои сны. Никос. Наш поцелуй - слияние губ. Его хрупкая горячность. Никос. Мне снился он, и Вахель-паша больше не тревожил меня.
На следующее утро я выглядел усталым и разбитым.
- Боже, да ты бледен,- поразился Хобхауз.- Может, тебе лучше остаться в кровати, старина? Я отрицательно покачал головой.
- Этим утром нам назначена аудиенция у Али-паши.
- Ты можешь пропустить ее.
- Ты, должно быть, шутишь. Я не хочу окончить свою жизнь с колом в заднице.
- Да,- согласился Хобхауз,- остроумно. Кошмар, здесь нет даже выпивки. Она бы тебе сейчас не помешала. Господи, что за проклятая страна!
- Я слышал, что в Турции бледность кожи считается признаком высокого происхождения.- В комнате не было зеркала, но я знал, что бледность была мне к лицу.- Не беспокойся, Хобхауз,- произнес я, опираясь о его руку.- Я приручу Янинскою льва, он будет есть из моих рук.
Так и вышло. Али-паша был от меня в восторге. Он принял нас в просторном мраморном зале, нам подали кофе и сладости и оказали самый радушный прием Более того, рядом со смуглым и грубоватым Хобхаузом моя изысканность победила и была удостоена высшей похвалы. Эта изысканность, как беспрестанно говорил Али Хобхаузу, служит безошибочным доказательством моего высокого положения. В конце концов он объявил, что я теперь его сын и что я в его лице обретаю заботливого отца. Таким образом, он проявил необыкновенное благодушие, скрывая свою истинную натуру в общении с нами.
Подали завтрак. Мы присоединились к свите придворных паши, не имея возможности пообщаться с ними, так как Али держал нас постоянно при себе. Продолжая свою отцовскую опеку, он потчевал нас миндалем и засахаренными фруктами, словно детей. Завтрак окончился, но Али не отпускал нас.
- Фокусников,- приказал он,- певцов! Те явились. Али обернулся ко мне.
- Чего еще ваша душа желает?
Не дождавшись ответа, он выкрикнул:
- Танцовщиц! - И объяснил мне: - У меня гостит друг - у него есть потрясающая девушка. Не хотите ли посмотреть на ее представление?
Конечно, мы оба вежливо сказали, что хотим. Али повернулся на своем диване, глядя по сторонам.
- Друг мой,- позвал он,- можешь ли ты позвать сейчас свою девушку?
- Конечно,- ответил Вахель-паша.
Я испуганно обернулся. Диван, на котором возлежал паша, находился рядом с моим; должно быть, мы не заметили пашу во время еды. Он выслал слугу с поручением из зала, затем вежливо кивнул Хобхаузу и мне.
Али попросил пашу присоединиться к нам. Он проделал это с таким величайшим уважением, что я был поражен тем, что Али, не уважая никого, кроме себя (как думали мы), обходится с Вахель-пашой почти боязливо. Он был заинтересован и одновременно обеспокоен, узнав, что мы уже знакомы с Вахель-пашой. Мы описали ему нашу встречу в Янине и все сопутствовавшие ей обстоятельства.
- Нашли ли вы своего сбежавшего мальчика? - спросил я Вахель-пашу, одновременно страшась его ответа.
Но он улыбнулся и покачал головой.
- С чего вы взяли, что мой раб был мальчиком? Я покраснел, отчего вызвал у Али припадок восторга. Вахель-паша наблюдал за мной с ленивой улыбкой.
- Да, я поймал своего раба,- сказал он,- но на самом деле это девушка, и сейчас она покажет нам небольшое представление.
- Она прекрасна,- поделился, подмигивая, Али,- как небесные пэри.
Вахель-паша вежливо склонился.
- Да, но она еще и упряма. Я готов думать, что если бы не любил ее как родное дитя, то позволил бы ей сбежать.
Он замолчал, и его густые брови сомкнулись, выражая внезапно охватившую его боль.
Я был поражен, но уже в следующее мгновение набежавшая было тень исчезла с его лица.
- Хотя,- его губы искривились в усмешке,- мне всегда доставлял удовольствие азарт охоты.
- Охоты? - уточнил я.
- Да. Когда-нибудь она должна была бежать из Янины.
- Так значит, вы этого дожидались? Он посмотрел на меня и улыбнулся.
- Допустим.- Он вытянул пальцы, словно это были клешни.- Все это время я знал, что она находится там, прячется. И я поставил своих людей охранять дороги, в то время как сам ждал,- он вновь улыбнулся,- занимаясь в монастыре.
- Но как вы узнали, что она именно в Янине? - спросил Хобхауз.
Глаза паши сверкнули ледяным блеском.
- У меня нюх на такие вещи. Он взял виноградину и аккуратно высосал сок из ягоды. Затем вновь посмотрел на Хобхауза.
- Ваш друг,- сказал он, как бы между прочим,- тот толстый грек, оказалось, что это он прятал ее в подвале своего дома.
- Атанасиус? - с сомнением спросил я.
- Да. Странно, не так ли? Он был большим трусом. Паша взял вторую Ягодину.
- Но, как говорится, тот храбрый из храбрых, кто побеждает свой страх.
- Где же грек сейчас? - поинтересовался я. Али восторженно захихикал.