Страница 36 из 121
— Хочу завтра выехать в Москву. Есть ли в доме надежная повозка?
— Для дальней дороги нет. Князь не распоряжался иметь такие. Да и кони прыткие слишком, на малый выезд отобранные. Красивы, да не выносливы.
— Что будем делать?
— У боярских управителей поспрашаю…
— Нет-нет. Без них бы обойтись.
— Можно и без них. Только получится выезд не княжеского достоинства. Удобства тоже поменьше.
— Бог с ним, с удобством. Лишь бы без поломки и резво.
— Все сработаю, матушка. Опочивайте с дороги. Завтра к полудню тронетесь в путь.
И в самом деле, выезд был подготовлен даже немного раньше обещанного времени. Дружинники для сопровождения — любо-дорого, одно загляденье: кони боевые в дорогой сбруе, оружие и кольчуги у ратников добротные, шеломы и щиты начищены, а вот в чем княгине ехать, не очень-то разберешься: вроде бы возок в колымагу[129] переоборудованный. Одно утешает — просторно внутри и пол мехами устлан, а стенки обиты персидскими коврами.
А что безрессорный рыдван на каждой колдобине так встряхивает, что спасу нет, то тут ничего не остается, как терпеть.
Много княгине терпеть придется, раз она мужа опального решила вызволить. Перво-наперво смириться с тем, что сын станет расти не на глазах. Только весточки о нем получать да изредка к нему наведываться. Унижения всяческие испытывать. Первый плевок в лицо ее пригожее сделан воеводой серпуховским и его супругой, но то ли еще будет впереди… Пока что княгиня об этом не думала, воевода обидел ее, верно то, но Бог ему судья. Да и прок от воеводы какой?
Вся надежда на великую княгиню. На царицу Елену.
Та встретила княгиню радушно, даже всплакнула, ее жалеючи. Вспомнила и клятву, которую они давали друг другу, обещая идти по жизни рядом и поддерживать друг друга. Елена обещала всяческое содействие, но надежды на освобождение князя Ивана не вселила.
— Одно скажу, крут на расправу муж мой, на добро же не быстр. За дядю своего, князя Михаила Глинского,[130] сколько просила, все не прощал. Даже император Максимилиан[131] через посла своего просил государя отпустить в Испанию к королю Карлу, но и на это не отозвался. Такой он. Но не станем терять надежды.
Через два дня Елена сама приехала в усадьбу к Воротынской, чтобы сообщить несчастной подруге все, о чем проведала.
— Митрополит у государя побывал, просил, не лишал бы живота верного слугу своего. Василий Иванович ответил, что такого в мыслях не держал. Не за измену заковал, а за нерадивость и за строптивость. Не люба ему, как он сказал, женитьба царя на мне. К владимирским и ярославским князьям якобы примкнул, а те упрямятся признать меня царицей.
— Да не может такого быть! — воскликнула княгиня. — Дома ни разу против Глинских и тебя ни одного слова не сказывал. А со мною не лукавил никогда.
— Верю, милая. Верю. Только как убедить царя, супруга моего?
— Так и убеди: напраслина, мол. Напраслина.
— Митрополит просил, — не обратив внимания на последние слова княгини, продолжала Елена, — не пытать невинного, на что царь ответил, что исполнит просьбу церкви. А когда митрополит попросил снять опалу вовсе, то отрезал круто. Пусть, дескать, кандалы поносит, верней государю служить станет. Да и другим, сказал, острастка, не перечили бы царю-самодержцу. На постриг в монахи тоже не дал согласия. Сказал грубо: таких воевод в монахи — жирно слишком, он ему еще самому нужен. Выходит по всему, можно надеяться.
Шли, однако, день за днем, месяц за месяцем, а на то, что царь снимет с князя Ивана Воротынского опалу, не было даже намека. Царь Василий Иванович словно бы забыл о своем опальном слуге, великая княгиня Елена совсем редко стала наведываться в усадьбу Воротынских, ответные визиты княгини в Кремль тоже редели; однако уезжать из Москвы в свой удел княгиня не собиралась, хотя и тосковало сердце ее по сыну.
В одном видела утешение, чтобы Никифбр привез сына к ней в Москву, но, увы, все ее просьбы разбивались об упрямство стремянного, который, хотя и с почтением, винясь всякий раз за непослушание, твердил одно и то же:
— Не следует, матушка, рисковать. Не ровен час. Вздумает царь вотчины вас лишить, коль дружину на сечу княжич водить перестанет.
А на рубежах княжеского удела, они и рубежи государства, в самом деле стало вдвое беспокойней после того, как князь Воротынский угодил в темницу.
Нет, ослушаний ни среди городовых и полевых казаков, ни среди дружинников не случалось. Бдели на сторожах отменно, город тоже готов был постоянно к тому, чтобы отбить возможное нападение литовцев, лазутчики исправно присылали сведения, загодя извещая воеводу Двужила и дворян о действиях врагов, ни один еще налет не привел литовцев к успеху, побитыми они уносили ноги восвояси, но это их никак не отрезвляло. Чуть очухаются и снова лезут получать по мордасам. Никифор водил дружину под стягом князя Воротынского, ибо княжич находился с дружиной во всех походах. На добром иноходце, в специально сработанной для походов люльке, которую нельзя было назвать ни вьюком, ни седлом, но удобная и красивая, достойная княжича. Люльку оплели частой кольчугой, которую специально для этой цели выковал кузнец. Конь тоже был защищен тегиляем,[132] поверх которого нашита была еще и панцирная чешуя. При княжиче всегда находились телохранители, самые умелые мечебитцы, знаменосцы и сам Никифор Двужил. К этому привыкла дружина и, как считал Двужил, сиротить ее без нужды не стоило.
Постепенно настойчивость княгини спадала, она была беременна, и заботы о новом ребенке все более ее занимали.
Она очень хотела девочку.
Так вот и сплелись в тугой жгут горе, тревога и надежда. Она-то, вроде бы задавленная горем и тревогами, давала силы, потому и шла в княжеской семье жизнь обычной чередой, лишь грусть, постоянная, не уменьшающаяся будто пропитывала стены теремов и палат.
Как бы то ни было, ребенок родился в то самое время, в какое ему надлежало появиться на свет божий. Вопреки ожиданиям и мольбам княгини, родила она сына.
Еще одного представителя и продолжателя рода Воротынских. Еще одного воеводу. Назвали его Михаилом.[133] Как ни радостно было это событие, печаль все же не покинула усадьбу Воротынских. Печаль и — тревога. Она еще усугубилась приездом в Москву Никифора Двужила. Один он приехал, без княжича, что весьма насторожило княгиню. Скрывает, может, что-то, не все ладно с сыном, вот и не привез? Княгиня начала было упрекать Никифора, отчего хоть на недельку не привез (кто узнает, если тайно), но тот спокойно ответил:
— Не сомневайся, матушка, беды никакой с княжи чем не случится. На Волчий остров я его отправил под пригляд Шики.
— Неужели, думаешь, я не соскучилась о дитяти? Сердце разрывается. Покойней мне было бы, если бы под крылом моим он был.
— Вот и поехали, матушка, домой. Не век же тебе в постылом городе сем вековать. Князю не поможешь, а себя мучаешь. За тобой я приехал. И за младшим княжичем. А если ты здесь будешь, матушка, да оба княжича, отберет вотчину царь Василий Иванович.
— Прав ты, но давай договоримся так: никуда из Москвы я не уеду, пока с князя царь опалу не снимет. Княжич Владимир пусть водит дружину. Так, видно, Богу угодно.
— Княжича Михаила я тоже увезу. Пусть они вдвоем воеводят.
— Нет! Сына младшего не дам!.
Так властно обрезала, что отбила Никифору охоту продолжать разговор. А княгиня, поняв, что незаслуженно обидела вербного слугу, смягчилась:
— Понимаю, ратному делу княжича тебе учить, но пусть подрастет. Пусть пока старший один водит дружину.
Только года через полтора Никифор вновь заявился в московскую усадьбу Воротынских. На этот раз с Владимиром. От горшка — два вершка, а в бехтерце, с чешуйчатыми узорами на груди. Расстарался для воеводы-дитя старый княжеский кузнец, даже меч по росту выковал.
129
Колымага — закрытая повозка, имевшая занавески или дверцы, она делалась на высоких осях, иногда с лестницами, внутри ее обивали сукном или бархатом.
130
Глинский Михаил Васильевич (?-1559) — князь, конюший и воевода.
131
Максимилиан II — император Священной Римской империи германской нации (с 1564 г.) из династии Габсбургов. Состоял в переписке с Иваном IV.
132
Тягиляй — толстая стеганка, применявшаяся для защиты вместо кольчуги.
133
Воротынский Михаил Иванович (ок. 1510–1573) — князь, полководец, ок. 1551 г. получил почетный титул «царский слуга». В 1552 г. при взятии Казани фактически возглавлял Большой полк, неоднократно командовал русским войском на южной границе. В 1562–1566 гг. подвергся опале, в 1566 г. получил чин боярина, в конце 60-х возглавил Сторожевую службу и засечные черты на южных границах, в 1571 г. подписал Устав сторожевой службы. Руководил русской армией в Молодинской битве 1572 г. В 1573 г. арестован по ложному доносу, умер от пыток. Удел был ликвидирован.