Страница 12 из 89
Этот-то последний момент и Милютин понимал, потому что вздыхал — дай, мол, Боже, освоить то, что позволяет Берлинский трактат. Однако почему-то хотел, чтобы немцы одергивали англичан, пакостящих нам в Турции. А с чего Берлину было этим заниматься? Да еще и при подобном настрое не только военного министра Милютина, но и его царственного шефа, в ситуации, когда хорошие отношения с Германией не обходимо было сохранять любой ценой! Ведь в 1879 году в Лондоне, например, наше Отечество вызывало чувство, о котором В. Стасов писал так: «Это — необыкновенная ненависть к России и ко всему русскому, царствующая в целых слоях английского общества и в их выразительнице — английской печати».
Предполагать в конце 1870-х — начале 1880-х годов (да и позже), что Германия по доброй своей воле начнет первой войну с Россией мог только никуда не годный русский политик. Увы, они-то в России и преобладали, начиная с главного из них «по чину» — самодержца. А тут еще буйно расцветшие в российских столицах интеллигентское «славянолюбие» и панславистские амбиции сыграли с нами злостную шутку.
Уже Михайло Васильевич Ломоносов понимал, что могущество Российское должно прирастать Сибирью, Дальним Востоком, русским Севером — включая и Северный морской путь, русской Америкой… Ломоносов видел наше изобильное будущее как результат русской деятельности внутри русских же границ. А незадачливые славянофилы все тянули куда-то к «святой Софии», к «вратам Царьграда»… И если Германия нашей блажи не поддакивала, то для многих превращалась во врага.
Нет, были, были у Бисмарка основания ровно через месяц после александровской встречи двух монархов упрекать нашего посла в Берлине Сабурова в том, что «само русское правительство подало повод к охлаждению между Германией и Россией»… А костры казачьих разъездов в виду Восточной Пруссии русско-германских отношений не согревали.
В 1887 году Бисмарк опять пытается добиться европейской гегемонии, замышляя разгромить Францию. Теперь на пути встала Россия Александра III.
Уже в начале его царствования администрация Александра (ибо он хотя и мнил себя самодержцем, но управлял далеко не единолично) активизировала строительство стратегических железных дорог в Польше. Объективно это был, конечно, антигерманский акт, особенно если вспомнить, что Россия отчаянно нуждалась в развитии железных дорог внутри — в центре, а не на периферии государства. О некоторых «железнодорожных» пикантностях эпохи на рубеже царствования Александра III и Николая II у нас еще будет повод сказать пару слов. Но уже в начале 1880-х годов в России некие силы начинают раздувать антигерманизм. И весьма яркой фигурой в этом оказался знаменитый «белый генерал», герой русско-турецкой войны, тридцатидевятилетний генерал от инфантерии Скобелев-младший.
Михаил Дмитриевич Скобелев был, безусловно, выдающимся полководцем и незаурядным русским человеком. Но его политическая роль не украсила скоротечной биографии генерала и доброй службы России не сослужила. Вот типичный пример его образа мыслей: «Нужен лозунг, понятный не только в армии, но и широким массам. Таким лозунгом может быть только провозглашение войны немцам и объединение славян. Этот лозунг сделает войну популярной в обществе».
О том, укрепит ли такая война Россию экономически, будет ли способствовать усилению России, а не ее бесплодному истощению, Скобелев не думал.
Зато в своей роковой, так называемой «парижской речи» 17 февраля 1882 года перед студентами-сербами (за 4 месяца до смерти) генерал обрушился на Германию как на врага России.
Зато он видел другом Францию, хотя добрых старых галлов хлебом не нужно было кормить, если удавалось подсыпать угольков в костер, чтобы сжечь нормальные российско-германские отношения.
История «парижской речи» темна. Своему другу, Василию Ивановичу Немировичу-Данченко, Скобелев говорил: «Я знаю, вы были против моей парижской речи. Но я сказал ее по своему убеждению и не каюсь». А в письме Ивану Сергеевичу Аксакову генерал писал уже иное: «Что сказать вам про приписываемую мне речь сербским студентам. Её я, собcтвенно, не произносил. Пришла ко мне сербская молодежь на квартиру, говорили по душе, не для печати». Но оказалось, однако, что для печати — разговор «по душе» вдруг опубликовала газета «France». To есть, речь и была, и не была, хотя генерал от варианта «France» не отказывался и тому же Аксакову сообщал: «В конце концов, все там сказанное — сущая правда».
Апологетические авторы, пишущие о Скобелеве, никогда не приводят его оценок Тургеневым. А они интересны… 9 июля 1882 года Тургенев написал из Буживаля в письме актрисе Марии Гавриловне Савиной: «Душа моя сегодня особенно опечалена: вчера прибыло известие о смерти Скобелева. Долго не хотелось верить, что наш Ахиллес так рано погиб — и что обманулись те, которые предсказывали ему великую будущность… Несчастлива Россия в своих великих людях. Народ наш, в глазах которого он был самым популярным современным лицом, едва ли поверит в естественность его смерти… Я бы не удивился, если б узнал, что немцы, его лютейшие враги, подверглись у нас избиению хуже еврейского».
Савина относилась к Скобелеву восторженно, и это сказалось на тоне Тургенева. В письме Анненкову он уже намного сдержанней: «А тут еще смерть Скобелева. Я ему, конечно, не сочувствовал, но горько и печально стало мне — как, вероятно, всем русским людям».
Да, живому Скобелеву Тургенев не сочувствовал! 25 февраля — сразу после скобелевской речи — он писал из Парижа постоянному своему адресату Анненкову: «Скобелев оказался таким же безмозглым, как Карл XII, на которого он физически очень похож. А между тем его как будто поддерживают в наших высших сферах — и тем ещё усугубляют царствующий там сумбур. Аминь, аминь, говорю Вам»…
Мы часто представляем себе Тургенева этаким поклонником Франции. Ну как же — Флобер, Мопассан, Гюго, Полина Виардо!.. А он имел одну страсть, которую, правда, не очень-то афишировал — Россию. И его резкая оценка парижского поведения Скобелева лишний раз подтвердила это.
Скобелев провоцировал войну, антагонистичную интересам России, и для Тургенева такое отношение обесценивало все прежние заслуги Михаила Дмитриевича.
Скончался Скобелев при обстоятельствах действительно странных: в номере у роскошной московской кокотки Ванды после кутежа, во время которого неизвестный поднес ему бокал шампанского. Хотя вскрытие констатировало паралич, сразу же поползли слухи о «немецких происках». Однако вряд ли так было на самом деле. Экстремистским антирусским кругам Берлина (а они там, конечно, имелись и были достаточно сильны) шум вокруг выходок Скобелева был только выгоден.
Скорее здесь можно усмотреть руку тайной организации придворной аристократии «Священная дружина», созданной после казни народовольцами Александра II в 1881 году. Руководил «дружиной», призванной охранять императора и бороться с революционерами, гвардейский гусар, полковник и граф Павел Шувалов — сын и племянник знаменитых братьев-дипломатов Шуваловых, с которыми так близок был Бисмарк.
Скобелев менее всего был борцом за свободу народа, но мешал аристократам тем, что мог стать столпом и опорой любой антидворцовой оппозиции. Академик Тарле писал о нем: «Честолюбец высшего порядка, мечтающий не столько о Суворове, сколько о Наполеоне». Его антигерманские речи тоже были, конечно, тем «лыком», которое ставят в строку.
Так или иначе, Скобелев умер. Но оставил враждебным к России германским кругам вечно удобный повод делать лояльное отношение к России непопулярным.
Бисмарка же (его Скобелев после Берлинского конгресса терпеть не мог) речи генерала весьма встревожили. И ему вместе с Шуваловыми пришлось немало потрудиться, чтобы как-то исправить положение к лучшему. Однако в России все активнее действовали профранцузские (фактически — антирусские) политические и экономические шулеры. И поэтому российско-германские отношения постоянно лихорадило, а тон задавал нередко сам Александр III. После февральской «речи» Скобелева он отозвал последнего в Петербург, но вышел генерал из царского кабинета после двухчасовой (!) аудиенции веселым и довольным, хотя два часа назад подходил к «царским вратам» крайне сконфуженным. И для Берлина подобный факт, конечно, не остался тайной.