Риск.Молодинская битва.

— Опасаюсь вовсе оголить дорогу.

— А ты не оголяй. Раздели Сторожевой полк. Пусть половина его в подмосковных монастырях остается, дру­гую — перебрось на переправу. Повели насмерть заслону стоять, если что. Насмерть!

Не сразу ответил Михаил Воротынский. Более четы­рех тысяч воинов либо просидят в безделии, либо погиб­нут все до одного. И так, и эдак — все одно прореха. Ощу­тимая. Если Девлет-Гирей достигнет Москвы, в монасты­рях всего четыре тысячи встанет ему на пути, а не весь восьмитысячный полк. Большая разница.

Никифор Двужил понял состояние князя и успокоил его, приободрив:

— Не столь уж велик риск, чтобы так кручиниться. Пока все идет ладом.

— Поплюй, отец, через левое плечо, — покачал голо­вой Косьма, и Воротынский с ним вполне согласился.

Однако плюй или не плюй, а события перед решаю­щим сражением разворачивались точно по задуманному главным воеводой и его соратниками плану. Князь Одо­евский привел основные силы полка Правой руки в под­готовленное для него зажитье, что левее на версту от гу­ляй-города в глубине леса, окольцевав себя плотно заса­дами от лазутчиков. Полк Левой руки, замененный час­тью Сторожевого, двинулся уже к гуляй-городу, чтобы встать вместе с Большим полком, немцами-наемниками и казаками Черкашенина за гуляями, — все шло как по писаному, только лишь у опричной тысячи вышла не­большая промашка. Опричники ловко вывели крымских лазутчиков к берегу Рожай, и те опешили от удивления. Попытались было пересечь речушку, чтобы рассмотреть внимательней невесть откуда взявшуюся крепость, но пара болтов выбила двоих всадников из седла. Тогда де­сятник, понявший, что они обнаружены, а об увиденном надо непременно сообщить своим начальникам, крик­нул, чтобы всадники скакали бы, укрываясь в лесу, каж­дый к своему стану, поодиночке, а сам пустил коня намё­том прямо по дороге, нисколько не таясь. Опричники не стали его догонять, остальных же всех посекли болтами, и это была ошибка.

Десятник — к Теребердею-мурзе, миновав своего ты­сяцкого. Пал ниц.

— Вели переломить мне хребет. Я оставил свою десяту, велев всем возвращаться самостоятельно.

— Почему ты так поступил?!

— Мы увидели крепость гяуров. На холмах за неболь­шой рекой, которую можно пересечь не слезая с коня. Я направил коня к берегу, но нас обнаружили. Я решил, что кто-то из нас должен остаться живым. Я поскакал по до­роге, не жалея коня, гяуры стреляли мне вслед, но не по­пали. Я правильно рассчитал: по лесу дольше и опасней. В нем много гяуров. Я рассчитывал на дерзость и победил.

— Ты достоин награды. Ты сам все расскажешь лаш-каркаши.

Десятник ликует: говорить с самим предводителем по­хода! Какая великая честь!

Рассказывая Дивей-мурзе обо всем, что он видел за речкой на холмах, десятник старался быть точным, но все же не смог сдержаться, чтобы не приукрасить, не вы­пятить действия своей десятки, как ловкие и смелые. Окончив доклад, добавил:

— Если кому Аллах поможет вернуться, тот достоин получить награду.

— Будет так, — согласился Дивей-мурза. — Тебя же назначаю сотником. Станешь во главе той, какую опре­делит тебе Теребердей-мурза. Пока же оставь нас.

— Воевода Воротынский хитрей лисы. Он хочет, что­бы мы повернули обратно и начали штурм их крепости на колесах. Для нас это тоже многое решит. Тогда мы пойдем до Москвы без задержки и легко возьмем ее. Но согласится ли повернуть тумены ДевлетТирей? Он не ви­дит ничего, кроме саадака, найденного в пыли. И все же я предложу ему разделить тумены. Частью продолжить двигаться к Москве, часть повернуть на гуляй-город. Разгромив его, тумены присоединятся к нам у Москвы.

— Мое мнение иное, уважаемый лашкаркаши. Не сто­ит пока ничего говорить Девлет-Гирею. Я пошлю тумен на крепость гяуров и разнесу ее.

— О гуляй-город споткнулся сам Субудай-богатур.

— У Субудая было мало нукеров, у нас же их — тьма!

— Приму твой совет. Но прежде пошли еще лазутчи­ков. Опасно верить одному.

— Пошлю. Десятки десятков.

Не нужно было столь расточительно действовать Тере-бердею-мурзе, ибо Богдан Вельский получил серьезное внушение от князя Хованского и пропустил бы к гуляю одну-единственную лазутную десятку, когда же их по­лезло видимо-невидимо, опричникам пришлось потру­диться основательно, чтобы пропустить всего лишь одну, из которой должно было вернуться не более половины. Всех остальных лазутчиков секли опричники в густом подлеске безжалостно.

Едва сообщили Дивей-мурзе побывавшие на берегу Рожай-реки об увиденном, как в стане замыкающей крымской сотни появился перебежчик и заявил:

— Говорить стану либо с лашкаркаши, либо с самим ханом Золотой Орды.

Предвидя для себя великую выгоду, сотник повез пе­ребежчика, приторочив его к седлу вьючной лошади, на­прямую к Теребердей-мурзе. Но перебежчик не захотел говорить с главой ногайских туменов, несмотря на угро­зы того вытащить из него все жилы.

— Ты вытянешь жилы из меня, великий хан Золотой Орды вытянет их из тебя, Теребердей-мурза.

Значит, важные сведения имеет предатель, потому и ведет себя так дерзко. За каждое из непочтительных слов он достоин казни, но…

— Я отвезу тебя, предающего своих, к лашкаркаши, но он не примет на веру твои слова, если не подтвержу их я. Тебя тогда ждет пытка.

Теребердей-мурза все же надеялся сам получить све­дения от перебежчика и, если сведения будут того сто­ить, преподнести их Дивей-мурзе, а то и самому хану, как лично добытые в пытках от захваченного языка. Увы, перебежчик твердо стоял на своем:

— Я пришел по доброй воле. Пришел служить велико­му хану! За такое не пытками награждают!

Теребердей-мурза фыркнул и произнес со змеиной ух­мылкой:

— Если так, едем за наградой.

Дивей-мурза принял перебежчика ласково, велел не­медленно снять с него путы и принести кумысу и, дож­давшись, пока русский предатель осушит, подражая обычаям степняков, мису, не отрывая от нее губ, все с той же мягкостью в голосе пригласил к разговору.

— Ты хотел говорить с великим ханом, да продлит Ал­лах годы его могущественного царствования, или со мной. Я слушаю тебя.

Перебежчик начал говорить именно о том, что так смущало Дивей-мурзу и в чем он безуспешно пытался разобраться. Действительно, по словам перебежчика, Большой полк в полном составе заперт в Серпухове, еще три полка стоят у Наро-Фоминска, готовые не допус­тить переправы крымского войска через Нару, но князь Воротынский, поняв, что ошибся с определением доро­ги, по какой пойдет хан Девлет-Гирей, послал гонцов к первым воеводам тех полков, чтобы шли спешно к гу­ляй-городу. Полки переждут в нем, пока тумены вели­кого хана подойдут к Москве, чтобы ударить с тыла. Гу­ляй-город они повезут с собой. В самой Москве сил не так много, но надеется князь Воротынский, через неде­лю к нему подойдет помощь. Большая. Тогда у князя станет достаточно сил, чтобы начать решающее сраже­ние. А до подхода свежих полков князь будет делать вы­лазки, мешая взятию города, особенно Кремля. Меж воевод идет разговор, что войско к Москве ведет сам царь Иван Васильевич.

— Не царь, а князь Иван, раб Девлет-Гирея! — гневно оборвал говорившего Дивей-мурза, затем, успокоив­шись, спросил: — Много ли в деревянной крепости ог­ненного наряда? Сколько пушек? Сколько самострелов?

— Пушек сорок пять штук, рушниц тысячи две. Мече-битцев же не наберется и одного полного полка. Только через три-четыре дня подойдут полки от переправ через Нару. У них тоже есть пушки и рушницы.

— Из леса часто совершаются дерзкие набеги на моих нукеров. Кто в лесу и много ли там ратников?

— Опричники. Из царева полка. Не весь полк, а пол­торы или две тысячи. Остальной полк — в Кремле.

Да, это — сведения. Но не ложны ли они? Дивей-мур­за хлопнул в ладоши и приказал переступившему порог телохранителю:

— Поговорите с нукером серьезно. Добейтесь истины.

Довольно долго молчали Дивей и Теребердей. Похо­же, перебежчик сказал правду: большой рати у князя Во­ротынского быть не может. В прошлом году вся Окская рать сгорела в Москве, по стране же прошел страшный мор, обезлюдив города и села. Что мог собрать князь Иван, собрал. Но вряд ли много опытных и умелых рат­ников у него, да и воевод бывалых по пальцам можно пе­ресчитать. И все же князь Воротынский — не простак. На него свысока не плюнешь.