Риск.Молодинская битва.

— На каждой переправе рыть рвы в рост человека, и землянка чтоб была для каждой десятки. Не один день сидеть предстоит. Месяц, а то и два. Раскаты ладить, осыпи. Чтоб все чин-чином. Ертоул пришлет помощь, но невеликую. У ертоульцев дел по горло. Повелю добавить еще посошных людишек.

Уточнив лишь кое-какие детали, первый воевода Сто­рожевого полка заверил:

— Все, князь, исполню, как велишь. Не сомневайся.

— Самое главное, хорошо это запомни, чтоб в тайне осталось, что в монастыри под Москвой ратников отря­дил. Самых верных тысяцких туда пошли, да без оглас­ки отправь. Пусть все остальные ратники считают, будто весь полк на переправах.

— Не сомневайся, князь, — заверил еще раз воевода. — Иль разумения нет у меня.

Поясно поклонившись, шагнул из шатра. Вдогон ус­лышал:

— Зови первого воеводу Передового полка.

Князь Андрей Хованский вошел с совершенно нескры­ваемым неудовольствием: его, первого воеводу Опричного полка, а не земского, что к тому же и по численности даже не меньше Большого полка, зовут после воеводы Сто­рожевого. Его, князя Хованского, сам государь поставил на полк, и это должен бы помнить главный воевода.

Не поклонился. Кивнул лишь небрежно, с подчеркну­тым высокомерием.

Князь Михаил Воротынский воспринял это высокоме­рие с досадой, но не стал сразу же ставить воеводу на ме­сто. По-доброму предложил:

— Садись, князь. Разговор долгий предстоит. В ногах правды нет…

— Верно сказываешь: в ногах правды нет, только вон сколько времени проторчал я у тебя под порогом на но­гах.

Вновь пропустил князь Воротынский мимо ушей обидную реплику князя Андрея Хованского, повел раз­говор о деле.

— Стоять полкам в сей год наметил я по-иному. Твое­му полку сработал тайный стан. Половину туда уведешь, я сам провожу, вторую половину раздели по отрядам и поставь за заставами Сторожевого полка поодаль от пере­прав. Верстах в пяти, а то и чуток подальше. Особенно

крупно встань у Сенькиного перевоза, у Дракина брода и у Телишова…

— Мой полк Передовой, — резко возразил князь Хо­ванский. — И не мне по оврагам сидеть или спину Сторо­жевого оберегать!

Не вдруг обрубил князь Воротынский заносчивого во­еводу — заносчивы были тогда все опричники, коих царь поставил на целую голову выше земских, — помолчал, обдумывая, как ловчее ответить, чтобы понял Хован­ский всю неуместность пререканий и исполнял бы при­казы точно и с прилежанием. Потом заговорил. Жестко, словно вбивал колья для тына:

— Запомни, князь! Я не потерплю непослушания! Непоймешь, заменю тебя Хворостининым! Ясно?!

— Меня сам государь первым поставил!

— Ведомо мне это! Но ведомо, как и тебе, иное! Сколь­ко крови пролилось ратников и пахарей по вине воевод, споривших перед сечами о главенстве. Так вот, я, как главный воевода Окской рати, как слуга ближний госу­даря, чин, князь, не в пример твоему, предупреждаю те­бя, князь: я подобного не потерплю! А перед государем ответ мне держать!

Помолчал, утихомиривая гневность свою, и, теперь уже мягче, вновь заговорил:

— Тебе государь наш Иван Васильевич сказывал, вер­но, что Девлет-Гирей замыслил, какую рать собрал на нас? Нет? Худо. Так вот, слушай: если он верх возьмет, не быть больше России. Князей и бояр русских — под ко­рень. Воевод, кто не обасурманится, тоже — под корень. Сам в Кремле сядет, а на все наши города правителями царевичи, мурзы и князья ханские собраны. Не данницею Россию идет сделать, а ханствовать в ней. Как в свое время Мамай намеревался.

— Ну, Мамай — иное дело. Он же не чингисид. Ему в Орде править не дозволено было, вот он и решил сесть на трон в Москве…

— Верно. Только и Девлетка такое же наметил, хотя он чингисид. Тогда, как он считает, Астрахань и Казань его станут, а Орда снова в Золотую превратится. Тогда и замысел Чингисхана достичь берегов великого западно­го моря можно будет выполнить. Так что не только о

России мечтает Девлетка, но и о иных странах, что за на­шей спиной. К тому же — не одинок он. Османцы его поддерживают, генуэзцы к нему внаем идут… И вот, спрашиваю я, позволительно ли нам в такое время шап­ки ломать?

— Но я должен знать обо всем, что ты, князь, задумал. Иначе какой же я первый воевода Передового полка.

— Поведаю. Тебе одному из всех первых воевод. Толь­ко поклянись Богом, что никому до времени ничего нескажешь.

— Клянусь Господом Богом! Слово твое останется со мной до смерти.

Михаил Воротынский поверил клятве, хотя она исхо­дила из уст царского опричника, а для них не было ничего святого — известно это всей Земле Русской необъят­ной, до самых до захолустных деревушек.

— Рискованно, — высказал свое отношение князь Анд­рей Хованский, выслушав подробнейший рассказ главно­го воеводы. — Очень рискованно. Но — великомудро. При малых силах самое то, что нужно. — И еще раз уточнил: — Мой полк, выходит, — главный стержень замысла.

— Верно понял. Сумеешь раздразнить хана так, чтобы он на гуляй-город хотя бы пару туменов пустил, тогда он точно в петлю угодит, сам того не заметив.

— Сделаю, князь, все, что смогу.

— И даже больше того…

— И даже больше. И то сказать: дюжина тысяч отбор­ных ратников, не шуточки какие. А уж распорядиться ими, поверь мне, я сумею.

— Ведомо то мне. Воевода ты видный, не из замухры­шек. И правая рука твоя, князь Хворостинин, тоже не лыком шит. Третий, — Богдан Вельский, — молодо-зеле­но, но, надеюсь, тоже не подведет, особенно если ты нава­лишь на его плечи посильную ношу. Только, князь, не

забывай того, как предки назидали: не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати. И еще помни, что темники ханские и ногайские крепкие ратники, а войско ведет не хан, а Дивей-мурза. Да у руки его — Тереберд ей-мурза. Это тоже многого стоит. Так что в себя верь, только без

верхоглядного зазнайства.

— Нелюбы мне, князь, слова твои эти, не сосунок я в ратном деле, но на ус намотаю тобой сказанное. Только еще раз я тебе слово княжеское даю: положись на меня, как на самого себя.

Что ж, еще один верный соратник, от которого, к тому же, очень многое зависит. Если не самое главное.

Полки Окские двинулись в путь лишь после обеда сле­дующего дня. Основные их силы — тихо, глухими пере­лесками, с хорошими разъездами по бокам и тылу, мень­шая же часть, показная, шла обычными путями, не таясь от людского глаза, как это делалось все годы, когда же стали приближаться к своим полковым станам, городки многолюдные проходили по два, а то и по три раза одними и теми же сотнями, стараясь делать это в сумерках.

Может быть, то была излишняя предосторожность, но, как считал князь Михаил Воротынский, кашу мас­лом не испортишь. Он и воевод полковых сумел убедить, чтоб не спустя рукава пыль в глаза пускали. Вот те и ста­рались.

Тем временем главные силы полков заняли свои но­вые станы и затаились. Станы ладные: казармы срубле­ны добротно, хотя и из сырого леса и лишь мхом конопа­чены, но то не беда — не зимовать же в них; дома для во­евод совсем хорошие, что тебе терема городские; коням — коновязи с навесами, сена — скирды. С избытком хва­тит до зеленой травы; овса — вдоволь в высоких клетях припасено; пушки и огнезапас к ним — под крышами. Все продумано как нельзя лучше — живи не тужи.

Впрочем, тужить времени просто не оставалось: с ран­него утра до позднего вечера, так день за днем, ратники раз за разом совершали обходные маневры по оврагам, устраивали засады, но особенно много времени тратили на отработку ложного отступления, чтоб поверил враг, что оно паническое.

Для русского, он же не татарин какой, не литовец и не лях, непривычно лукавить в бою. Надевает он перед се­чей чистое льняное исподнее, чтобы случись рана, не бы­ло бы заражения крови, и стоит в бою насмерть. Если же бежать приходится, то бежит без огляду и тогда его голы­ми руками можно брать. Это хорошо знали все недруги России, а сами русские ратники считали такое поведение в бою вполне нормальным. И вот недолга: воеводы учат их совершенно иному, что опричь души — посопротив­ляться для виду, и — деру. Но с оглядом, чтоб противни­ка туда приволочь на своем хвосте, куда велено будет.