Риск.Молодинская битва.

кручиниться.

—  Иль у тебя, Фрол, ничего святого нет? — грустно спросил князь Михаил и, не дождавшись ответа, пове­лел: — Ступай. И больше не учи, как нам с княгиней се­бя вести.

Подумать только — какая наглость. До веселья ли, ес­ли приходят вести из Кремля одна другой ужасней. Кня­зю Дмитрию Оболенскому-Овчине царь Иван Васильевич самолично вонзил нож в сердце во время трапезы лишь за то, что тот, урезонивая надменность любимца госуда­рева Федора Басманова, бросил тому в лицо гневное: «Чем гордишься?! Не тем ли, что развращаешь государя грехом содомским?!»

А князя Михаила Репнина ретивцы царевы умертви­ли прямо в святом храме во время молитвы. Грех вели­чайший! И не обрушилось небо на извергов рода челове­ческого! За что же у заслуженного перед державою боя­рина жизнь отняли? Не захотел, видите ли, вместе с ца­рем скоморошничать и ему еще посоветовал этого не де­лать. Разве он не прав? Уместно ли самовластителю вели­кой державы быть скоморохом, да еще думных бояр при­нуждать к безумствованию? Только тот способен на та­кое, кто плюет или, более того, ненавидит все святое для русского народа.

Нет, не мог Михаил Воротынский побороть себя, хотя вполне осознавал, что предупреждение стремянного име­ет серьезное основание, хотя вроде бы никогда он, князь, не водил дружбы с Алексеем Адашевым. Поход на Ка­зань готовили вместе, но то было по велению самого ца­ря. А после Казани вновь отдалились. Уважая ум околь­ничего, не мог все же князь Воротынский принять его как равного себе, безродного служаку, по случаю при­близившегося к царю.

В общем, сложные чувства переживал князь Михаил Воротынский в те недели и месяцы, не осмеливаясь даже себе сказать об истинных причинах злодейств кремлев­ских. Обвинения в отравлении царицы — это только по­вод. Повод, в который, видимо, и сам Иван Васильевич не верит.

Впрочем, верит или нет — кому это известно. А то, что не перестает безобразничать и подвергать опалам тех, кто не восторгался резкой сменой добра на зло, это — факт. А факт — вещь упрямая.

В одном находил утешение князь Михаил Воротын­ский: в порубежной службе. Заботы о сторожах и стани­цах отвлекали от грустных и тревожных мыслей. Прав­да, до тех пор, пока скоморошество и жестокость кремлевские не коснулись семьи Воротынских. Ну, а когда прискакал посланец князя Владимира Воротынского с горьким известием о том, что отстранен тот от главного воеводства царева полка и в придачу лишен удела, возму­щение князя Михаила стало безгранично.

«Родовой удел наш — Воротынских! Родовой! Как же можно?!»

Позвал тут же Никифора и Коему. Не скрывая негодо­вания, поведал:

— Еду к государю! Либо послушает, либо — не слуга я ему!

Двужил покачал головой и попытался успокоить сво­его князя:

—  Повремени, Михаил Иванович. Пусть у тебя самого гнев уляжется, а то, не дай Бог, во гневе своем до оков до­говоришься. Да и государь, Бог даст, в разум войдет, пе­рестанет чудачить, как уже прежде бывало, ибо не веда­ет, что творит.

—  Нет, Никифор. Мы с братом за него стеной встали, когда недуг держал его на одре. Если запамятовал он это, как же я смогу ему служить впредь. А потом… если на родовое руку поднял, то на жалованное что его остано­вит? Захочет и прогонит завтра меня из Одоева.

—  Так-то оно так, только поперек царевой воли идти себе же в ущерб. Я так думаю.

—  Лучше опала, но пусть знает государь, как верный слуга его не приемлет злобства и самочинства!

—  Нам тогда тоже голов не сносить, — вздохнул Ни­кифор.

Но князь не согласился:

— Вы — не бояре мои, а дружинники. С дружинников же спрос какой, если мечи свои за князя против царя не поднимете. Но тогда — бунт. А этого я не допущу! — сделав паузу, продолжил более деловым тоном. — Ты, Никифор, с Косьмой здесь останетесь. Под его началом — тыловые сто­рожи, под твоим — передовые. А если занедужит кто иль иное что стрясется, в одни руки другой берет. А теперь вели­те коней седлать. С собой беру Николку Селезня да Фрола.

— Малую бы дружину взять.

— Нет. Зачем сотоварищами рисковать. Если что, Николка известит тебя, а Фрол со мной останется. У него в Кремле много доброхотов. Завтра же, помолясь Господу Богу, — в путь. Вам двум княгиню с дочкой и сыном на руки оставляю. Как покойный отец мой оставлял мою

мать у тебя, Никифор, на руках.

— Не сомневайся, князь. Убережем. Найдем, где уп­рятать, если, не дай Бог, лихо наступит.

Однако выезд князя на следующее утро не получился, и виной тому — княгиня. Когда Михаил Воротынский сказал ей о своем решении, она, вопреки обычной своей мягкости и уступчивости, упрямо заявила:

— Без тебя я здесь не останусь! Княжича и княжну то­же не оставлю!

— Не на званый пир я еду, ладушка моя. Иль в толк не взяла это?

— Оттого и хочу с тобой, князь мой ненаглядный, что не на пир собрался.

— Но ты же знаешь, как лютует самовластец. Ни жен, ни детей малых не щадит.

— Послушай, князь Михаил, судьба моя, — жестко заговорила княгиня. — Или мы с тобой не поклялись у алтаря быть навеки вместе?! Не подумал обо мне, какая мне жизнь без тебя? Запомни, что ни случится, я все рав­но с тобой. Если уж разлюбил, тогда иной разговор.

Михаил Иванович нежно обнял жену, поцеловал бла­годарно, но еще раз спросил:

— Твердое твое слово? Не ждет нас впереди радость.

— Куда уж твердо. А вместе когда, князь мой милый, радость радостней, горе-кручина одолимей.

Выезд княжеский получился громоздкий, с детьми и княгиней мамок и нянек нужно было взять, охрану посо­лидней иметь, оттого и сборы заняли добрых два дня. И вот наконец тронулись в путь. Князь мыслями уже в Москве, у брата в тереме, ему бы коня в галоп пустить, но покинуть княгиню не смеет. Так и ползут они по полусот­не верст за день. Что поделаешь? Выше себя не прыгнешь.

Но как только въехал поезд во двор их московского дворца, даже не слезая с коня, распорядился:

— Заносите все в хоромы. Со мной — Николка Селе­зень.

— Не рискованно ли без охраны? — услужливо вопро­сил Фрол, но Михаил Воротынский даже не ответил ему, крутнул аргамака и взял с места в карьер.

Николка, огрев своего коня плетью, полетел вдогон.

Жив братишка, и это немного успокоило Михаила Во­ротынского. Он опасался худшего, хотя никому о том не говорил. Уж слишком скор на расправу стал царь Иван Васильевич. Сегодня отдалит от себя, завтра — палачей пошлет.

Грустен князь Владимир. Вздохнул:

— Не знаю, верно ли поступил ты, приехавши… В Кремле — козлопляс. Мракобесный у трона и на троне. Жизнь слуг верных гроша ломаного не стоит…

— Иль помалкивать, видя зло, государя окружившее?

— Поздно, брат. Поздно! Мне тут виднее было, чем те­бе в уделе. Единственный выход — звать на трон велико­го князя Владимира Андреевича. Только теперь это весь­ ма затруднительно. Скорее головы сложим, чем задуман­ного добьемся.

— И все же не смолчу. Всю правду-матку государю вы­ложу! Глядишь, пронесет.

Не простер на сей раз Бог руки своей над князем Ми­хаилом Воротынским. Получилось точно по Екклезиас-ту191 : праведников постигает то, чего заслуживали бы де­ла нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслужи­вали бы дела праведников. Не храбрым победа, не муд­рым — хлеб, и не разумным богатство, и не искренним благорасположение, но время и случай для всех их.

Только на третий день царь нашел время для разгово­ра с ближним своим боярином. В первый день царь мона­ха медведями травил за злословие против царской особы, а потом бражничали, хваля свирепость косолапых, и гне­вались тем, что монах жребий свой принял, молясь Все­вышнему, а не потешил их трусливым бегством от смерти по загону. Осуждали, гневя Ивана Васильевича, и цер­ковных служителей, которых согнали на потеху, но ко­торые так и не проронили ни одного слова, ни одного зву­ка. Святоши!

Следующее утро началось с похмелья, которое само по себе переросло в пьянку на весь день. Даже от Малюты Скуратова, пытавшегося донести о самовольном приезде в Москву князя Михаила Воротынского, отмахнулся: