Риск.Молодинская битва.

— Если Белев пришлет рать, ею серпуховцев усилим, — высказал свою мысль Никифор Двужил.

Но белёвцев так и не дождались. Те даже к шапочному разбору не успели. Долгожданные дозоры начали возвра­щаться с сообщениями о пути, которым шла литовская рать, и ее численности. Сообщения те внесли успокоение: тем путем идет враг, где засада. Одно плохо — велика его рать, более той, о какой сообщил лазутчик. И обоз знат­ный. Стало быть, нет сомнения в успехе.

— Сколько ни придет, а встречать будем, никуда не денемся, — заключил Двужил. — Не прятаться же за стенами городов, не скрестив мечи. В крепость отступить всегда успеем, если уж невмоготу станет. А пока с Божь­ей помощью бой дадим. Авось отобьем. Не дозволим гра­бить деревни и села вотчинные.

Авось — это, конечно, к слову. Двужил все предусмот­рел. И то, что по лесной дороге растянется литовская рать, поэтому и не сможет навалиться сразу всей мощью, начнет перестраиваться, вот тут в самый раз с боков засы­пать стрелами, взять в мечи и копья, а уж после того — с тыла навалиться.

План удался на славу. Передовой отряд (человек пять­десят) засада пропустила, не выказав себя. Там, дальше, его окружит вторая засада, что близ Угры, и постарается не выпустить никого. Впрочем, если кому и удастся уска­кать, все едино толку от этого никакого не будет.

Через короткий срок появились и основные силы. Не очень-то насторожены всадники. Да и то сказать, от пере­дового отряда никакого предупреждения нет. Уверены литовцы, что поход их окажется внезапным для князя-отступника и, быть может, роковым. Если сын Ивана Во­ротынского попадет им в руки, вынудят они его воротить­ся под руку Сигизмунда. Вынудят. Чего бы это ни стоило.

Разорвал тишину лесной глухомани залп трех рушниц, кони и всадники первых звеньев повалились на зем­лю, словно умелой рукой косца подсеченные. Болты за-вжикали каленые, железные доспехи шутя пробиваю­щие. Бой начался.

Литовцы быстро пришли в себя от столь неожиданной встречи и поступили тоже неожиданно: спешившись и прикрывшись щитами со всех сторон, медленно и упря­мо пошли на сближение с засадой.

Засадникам ясно, что все они полягут в сече, случись хоть малая заминка с боковыми ударами, ибо засада го­товилась против конницы, которой в сыром логу с гус­тым орешником не очень-то сподручно, а вышло вон как. Теперь равные у них условия, только литовцев вчетверо больше, да и ратники они опытные. Рушницы теперь уже стреляли не залпами, а какая быстрей заря­жалась. Бьют смертельным боем почти в упор, самост­релы болтами отплевываются, а строй литовцев словно не редеет — мигом смыкаются щиты, где случается про­реха.

Что ж, пора выхватывать мечи и сабли из ножен, тем­ляки135 шестоперов надевать на запястья.

— Вперед!

И в этот самый момент высыпали из лесу, позади ли­товского строя, казаки и одоевцы. Тоже пешие. Они, бы­стро оценив положение, разделились. Частью сил приня­лись обсыпать тех литовцев, что ждали, когда спешив­шийся отряд сомнет засаду, а частью — кинулись на по­мощь товарищам. Литовцы оказались в окружении.

Очень разумный ход. Собственно, он и решил исход боя. Воевода литовский повелел еще нескольким сотням своих всадников спешиться и послал их на засаду, еще сотне велел спешиться, чтобы очистить лес от стрелков справа и слева, остальным же попятиться, чтобы не поне­сти ненужные потери от стрел, этим-то и воспользовался Двужил.

— Вели, князь, дружине в дело!

— Хочу и сам с вами.

—  Повремени, князь, пока рука окрепнет. Годков пя­ток еще не пущу. Не настаивай. Вели дружине в сечу. Немешкай.

—  Да благословит вас Бог, вперед!

Бой утих еще не скоро. Литовцев полегло знатно, лишь какая-то часть сумела рассыпаться по лесу, осталь­ные сложили оружие.

На щите, как говорится, въезжал княжич в стольный город удела, дружина горделиво гарцевала, следом за ней так же гордо, пеше и конно, двигались казаки горо­довые и рубежные, стрельцы и ополченцы; замыкали ко­лонну пленные и захваченный литовский обоз. Длинный хвост. Намного длинней рати князя Воротынского.

Колокольным звоном встречал город воеводу-ребенка, улицы ликовали, кланялись княжичу и дружинникам его. И немудрено: почти все ополченцы живы, дружина сама тоже не поредела, вотчина обережена от разграбле­ния, город не подвергся осаде, к тому же прибыток весо­мый — лошади, телеги, сбруя, оружие и доспехи да впе­реди еще выкуп за пленных. Каждый ополченец получит свою долю, и хватит той доли на безбедное житье до са­мой, почитай, смерти. Еще и детям останется, если с ра­зумом распорядиться обретенным в сече богатством. Вдо­вам и сиротам двойная доля. Хоть как-то это их утешит.

После торжественного богослужения духовный отец князя Ивана Воротынского, взявший заботу и о душе княжича Владимира, посоветовал:

—  Поразмысли, княжич, не отправить ли государю нашему, Василию Ивановичу, из полона знатных литов­цев? И гонца не снарядить ли? Глядишь, подобреет цар­ское сердце, снимет он опалу с батюшки твоего, князя Ивана Михайловича.

—  Иль сына его оковать повелит, — возразил Двужил. — Может, успех ратный княжича вовсе не к душе царю окажется. Тут семь раз отмерить нужно, прежде чем резать.

—  Риск есть, — согласился духовный отец князя. — Не ведаем, по какому поводу попал князь наш в опалу.

Если изменником наречен, то и сыну жизни вольготной царь не даст, чтоб, значит, мстителя не иметь…

— Посчитает царь, будто ловко сыграно с литовцами в паре, чтоб пыль в глаза пустить, отвести подозрение от опального князя, — поддержал эту мысль священнослу­жителя Никифор Двужил. — Послать, думаю, одного гонца и ладно на том. И не царю-батюшке, а главному во­еводе порубежной рати в Серпухов. А то и от этого воз­держаться. Решать, однако, княжичу. Ежели рискнуть намерится, Бог, думаю, не оставит без внимания благо­родство его.

Недолго, по малолетству своему, раздумывал кня­жич, спросил только:

— Считаешь, святой отец, батюшке моему поможет, если пленников знатных государю отправим?

— Надо думать поможет, но вполне дело и так обер­нется, что и на тебя может опала пасть. Тогда и тебе си­деть в оковах иль на плахе жизнь кончить. Но вдруг все же смягчится сердце царское от вести о славной победе и от подарка щедрого?

— Шли гонца к царю! — твердо решил княжич. — И две дюжины пленников.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Царь Василий Иванович остался весьма доволен при­сланным Владимиром Воротынским полоном. Он ждал посольство из Литвы, переговоры предстояли трудные, ибо литовцы обвиняли россиян в нарушении условий пе­ремирия, не имея тому веских подтверждений. Во время переговоров ведут себя нагло. Слышат только то, что го­ворят сами. Но на сей раз он им быстро собьет спесь, представив (вот они ваши голубчики-разбойники, лю­буйтесь ими) неоспоримые доказательства вероломства самой Литвы.

«Поглядим, как станут изворачиваться! — предвку­шая торжество свое на переговорах, размышлял Василий Иванович. — Поглядим!»

Однако даже не подумал о том, чтобы снять опалу с князя Ивана Воротынского в благодарность за верную службу ему, царю, сына его.

Царь совершенно не казнился, что оковал воеводу за якобы нерадивость ратную, хотя знал, что не он виновен в трагедии, постигшей Русь. Князю Андрею, но, главное, князю Вельскому кару нести, но не поднялась рука на брата и на племянника. И все же Василий Иванович был благодарен за присланный гостинец и не захотел до­знаться, с умыслом ли, в угоду князю Ивану Воротын­скому свершен был малый поход литовцев, не обман ли задуман сыном опального князя, чтобы задобрить его, го­сударя, а затем переметнуться со всем уделом в Литву. Ради такого лакомого куска литовские правители могли не пожалеть сотню-другую соплеменников.

В уделе князя Воротынского ждали-пождали добра или худа, но все оставалось, как прежде. Княгиня не­сколько раз виделась с Еленой, та обещала ей посодейст­вовать, чтобы муж сменил гнев на милость, но усилия женщин тоже оставались без последствий.