Риск.Молодинская битва.

Солнце все выше, а ворота не отворяются: запретил воевода горожанам выходить на торжище, и охрана у во­рот блюдет приказ воеводский неукоснительно, охола-живая настырных:

— Поговори мне! Иль татарве в пособники метишь?! После такого обвинения кому захочется лезть на ро­жон.

Продавцы уже начали приглашать горожан, коверкая русские слова. Все громче и громче их крики:

— Выходит! Задарма купишь!

— Жадна душа все найдет!

Вскорости дела приняли тот поворот, что и ожидали воевода и князем. Вельможа какой-то подъехал от стана. С охраной. Не так уж и малой. Притихло торжище, низ­кими поклонами встречая знатного ханского слугу, но затем окружили его татары и начали, жестикулируя, что-то доказывать.

Прислушались на колокольне к гомону, улавливать начали, что нойону говорят рядовые воины: требуют, значит, чтобы горожане слово держали и на торг выходи­ли, а еще просят, чтобы сбежавших полоняников вернул город либо выкуп за них дал. Неужели, возмущаются, обуздать непокорных нельзя.

Срочно к воеводе послали известие, и тот не заставил себя ждать, вместе с князем Оболенским поднялся на колокольню, встал, чтобы на глаза татарам не попасться, но самому видеть и слышать все. Татарский воевода знал хорошо, поэтому в толмаче не нуждался. Сразу ему стал ясен коварный замысел басурман: сейчас потребуют дан­ное слово о торговле держать и возвратить сбежавших пленников, а когда для переговоров ворота откроются, татарва тут же повалит в них.

«Не устоять!»

Нойон поднял руку, потребовав:

— Пропустите!

Жалобщики расступились, и нойон, подъехав почти к самым воротам, крикнул:

— Именем хана впустите меня. Я хочу поговорить с вашим воеводой!

Верные его нукеры сгрудились за ним полукольцом. Вид у них воинственный, лица пылают гневом. Чуть по­одаль, тоже полукольцом стояли жалобщики, и полу­кольцо это множилось быстро: к нему липли и торговцы награбленным, и те, кто выставил на продажу несчаст­ных пленников.

Воевода Хабар-Симский крикнул с колокольни:

— Я слушаю тебя, знатный воин. Можешь говорить.

— Именем хана я требую открыть ворота! Мы разы­щем беглецов и покинем город с миром.

— Мы сами найдем тех, кто сбежал, и завтра переда­дим вам. Князя Оболенского я выкуплю сам. Условие та­кое: только послы подойдут к воротам. Пешие. Как и на прежних переговорах. Близко — никого.

— Открывай сейчас! Ты обманешь, как с шертной гра­мотой, как с согласием на торговлю. Я требую именем ха­на: открывай!

Последние слова нойона заглушил залп затинных пу­шек, дроб скосила десятки людей, и нукеров, и жалоб­щиков. Начал сползать с коня и нойон — самый здоро­венный нукер подхватил его и, прижав к себе, пустился вскачь к стану. Понеслись за ним и рстальные нукеры, топча соплеменников, в панике отхлынувших от городо­вой стены.

«Кто повелел?! — возмутился воевода. — Теперь сра­жения не избежать!»

Ратники и добровольцы начали по приказу Хабара-Симского изготавливаться к битве на стенах, костровые зажгли дрова под котлами со смолой и водой, но время шло, а устрашающего «Ур-ра-а-а-агш!» не взметали та­тарские тумены, не гнали нехристи и пленников, чтобы те первыми лезли на стены. Закипала вода в котлах, вспучиваться начала и смола, а в татарском стане тиши­на. Странно. Очень странно.

А тем временем изготовили свои тумены к нападению темники, каждому был уже определен свой отрезок сте­ны, ждали только последнего слова Мухаммед-Гирея, у входа в шатер которого едва держался на ногах раненый нойон, надеясь быть впущенным в ханские покои. Толь­ко отчего-то истекающего кровью военачальника не звал к себе хан, он беседовал с лазутчиком из Астрахани. И чем больше подробностей о подготовке астраханцев к по­ходу на Крым узнавал, тем более убеждался, что нужно спешно возвращаться в свой улус, чтобы не потерять все.

Закончив разговор с лазутчиком, Мухаммед-Гирей наконец велел впустить раненого нойона и собрать всех нойонов и темников, всех советников для важного, как он сказал, разговора.

Выслушав раненого, совершенно уже обессилевшего, хан повелел унести его и передать в руки лекарей, затем заговорил злобно:

— Кровь погибших от коварства рязанцев не может быть отмщена сегодня. Мы вернемся сюда и сравняем го­род с землей, а сейчас нужно спешить на защиту своих улусов. Астраханцы уже наметили день начала похода. Они, поганые себялюбцы, не думают о могуществе Орды, к которому мы хотим ее привести. Они не хотят нашего величия, но роют могилу себе! Себе и всей Орде! Она мо­жет противостоять своим врагам только в единстве! — Он сделал паузу и продолжал: — Сейчас же пусть трогаются караваны с добычей и пленными. Каждая сотня, каждый тумен для их сопровождения выделяет третью часть. С оставшимися мы постоим до ночи. Потребуем, чтобы го­род вернул пленных и выдал тех, кто стрелял по нашим воинам!

Знать бы городу слова ханские. Вел бы он себя иначе, а то напружинился, ожидая нападения. Хабар-Симский и Оболенский колокольни надвратной церкви не покида­ли. Выяснить, кто самовольно осыпал дробом татар, по­слали младшего воеводу.

Недолго тот отсутствовал. Вернулся вскоре с пушкар­ским головой Иорданом-немчином. Тот и не собирался скрывать, что на свой страх и риск повелел дать залп.

— Слишком обнаглели, — спокойно возразил на уп­рек Хабара-Симского Иордан. — Стену облепили уже. У ворот толпа вон какая собралась. Чуть бы оплошали во­ротники, городу бы не жить.

— По большому счету ты прав. Только зачем без спро­су? За это, ты знаешь, тебя наказывать нужно.

— Приму с покорностью. Ради спасения города. Горо­жане мне деньги платят не за то, чтобы рот открытым держал. Я должен честно отрабатывать свой хлеб.

— Резонно. Иди пока к своим пушкарям, готовься к сражению. А как поступить с тобой, решим на совете во­евод и бояр.

Тревожно тянется время. Князь Федор Оболенский се­тует уже:

— Ни битвы, ни послов на переговоры. Что задумали вороги?!

— Да, знать бы, — соглашается Хабар-Симский и вздыхает. Ему особенно тягостно. Он пошел поперек шертной грамоты царя Василия Ивановича, и исход это­го упрямства для него непредсказуем. Жизни может сто­ить его самовольство. Сам только что сказал пушкарю-немчину о неотвратимости наказания за самовольство.

Вот наконец на поле перед городом появились всадни­ки. Всего-навсего десяток. По сбруе конской, по одежде — знать татарская. Значит, переговоры.

— Выходит, не ладится у них что-то, — обрадовано объяснил князь Оболенский. — Пожалуй. Что ж, побеседуем, — согласился воево­да.

Он не стал спускаться с колокольни. Оттуда спросил послов, с чем пожаловали.

Ответ ожидаемый: вернуть сбежавших пленников и, кроме того, выдать всех, кто стрелял из пушек по безо­ружным торговцам. Иначе — город будет сравнен с зем­лей. Ни один человек не останется жив.

— Сбежавших полоняников мы вам возвратим. Завт­ра утром…

— Сейчас!

— Завтра утром, — продолжал Хабар-Симский, слов­но не слыша требовательных криков. — Нам нужно вре­мя, чтобы всех найти и собрать.

— Сейчас!

— Повторяю: сейчас не получится. Нужно время, что­бы выяснить, кто выкуплен, кто сбежал.

— Пусти тех, у кого сбежали. Они сами найдут своих рабов!

— Губа не дура, — хмыкнул Хабар-Симский, а послам крикнул: — Сейчас распахну. Держи карман шире. — И жестко: — Сказано, завтра утром, значит, завтра утром!

Сейчас вынесут вам выкуп за князя Оболенского. Сколь­ко?

— Сто рублей! — крикнул один из вельмож. — Князь мой, и я назначаю сто рублей!

«Ничего себе, загнул!» — возмутился воевода, но, по­думав, что иного выхода нет, согласился: — Сто так сто.

Послал тут же слугу к себе за деньгами. Наказал, что­бы серебро принес, не золото.

Слуга не вдруг воротится, исполнив повеление, оттого воевода продолжил переговоры. Теперь о пушкарях.

— Не кто стрелял виновен, а кто повелел стрелять. Он за все в ответе.

— Пусть будет так. Отдай, воевода, виновного сейчас. Так повелел хан!