Страница 18 из 126
Осмелились лазутчики двинуться вперед, к стене, чавкая сапогами по каше, еще не успевшей полностью стечь с бревен гати и вовсе их оголить. Это — хорошо. Не углядят ловушку. С бревен да — в трясину. Пока станут выкарабкиваться на гать, стреляй без спешки. А убитых болото само засосет. Только первых не стоит подпускать к тому месту, где гать разобрана. Раньше встретить калеными стрелами-болтами из самострелов.
Так и поступили. Не выказывали себя до тех пор, пока лазутчики не подошли саженей на полсотни. Оно, конечно, и раньше встретить можно, болт жалит намного дальше, только меткость тогда не та, а ближе — верней. Сразу несколько лучников показались в стрельницах, привычно прицелились и — со свистом унеслись навстречу непрошеным гостям железные стрелы. Две стрелы пронзили щит идущему впереди, впились, больно ударив в грудь, защищенную такой же воловьей кожей, но пробить нагрудник сил не хватило. Второй же лазутчик упал замертво со стрелой в шее. Попятился передовой казак, прикрываясь щитом, ожидая с тревогой нового залпа, только никто больше не стрелял. Будто никого и не было за стеной. Старший повелел:
— Не тратьте болтов. Пущай докладывают своему атаману. — Потом добавил: — Вот теперь и голове Шике можно весть подать. Я сам поскачу. Нескоро, прикидываю, появятся вороги. Успею обернуться.
Шика, выслушав доклад урядника, остался вроде бы доволен:
— А то думаю, чего не жалуют?
Появилась, таким образом, у него возможность проявить себя, заслужив тем самым благодарность княгини, но особенно князя, когда тот воротится в свой удел.
— Схожу уведомлю княгиню.
Уверенно пошагал в княжий терем. Как властелин. Дородный. В плечах — косая сажень. Его содружинники не зря окрестили Пересветом. И не только за осанистость и силушку нерастраченную, но и за спокойствие и ровность в любых условиях. Может, и металась его душа в трудную минуту, но никогда он это смятение внутреннее не выказывал. Как вот и сейчас. Словно нес княгине самое что ни на есть приятное сообщение.
Встретился он с ней на резном крыльце. В теплой она накидке, бережно поддерживаемая няньками. Погулять пошла. На том повитуха настояла. Она каждый божий день требовала, чтобы княгиня по целому часу прохаживалась по дорожкам двора, которые были тщательно вычищены от снега, чтобы, не дай Бог, княгиня не поскользнулась. Сидор Шика поклонился поясно.
— Дозволь, матушка-княгиня, слово молвить?
— Говори, Сидор. Я слушаю.
— Появились, матушка, вороги на гати. Передовыми — казаки днепровские, литвинские. Погулять, стало быть, догуляй остатний разок, потом, пока не отобьемся, не ка-жи носа на улицу. От стрелы шальной кто может уберечь тебя…
— Ты сказал, засады у самых болот. Верст несколько, стало быть. Неужто сюда долетят басурманские стрелы?
— Знамо дело, не достанут. Но стену, матушка, вокруг терема и двора всего не зря готовили к обороне.
— Поняла. Только вы уж, миленькие, постарайтесь их на землю не пускать. Здесь с ними трудней совладать.
— Вестимо, матушка. Только ведь как получится.
— Мы здесь все будем молиться Пресвятой Богородице, чтоб замолвила слово перед своим сыном. Бог смилостивится.
— Ну, а пока погуляй, матушка-княгиня, вволю. А мне дозволь службу править? Тебя оберегать.
— Иди, Сидор, иди. Бог вам в помощь. Поклонился Шика низко и пошагал к дому, где разме
щались дружинники. Объявил подъем.
— Довольно бока мять, лень лелеять. Объявились супостаты на гати. Седлай, Данила, — обратился Сидор Шика к одному из дружинников, — коня (а их на острове держали постоянно полдюжины, чтобы и князя встречать у гати, и на дальние скрадки отвозить) и скачи к засаде у тыльной тропы.
— Не сподручней ли, голова, пеши?
— Ишь ты, пеши. Пять-то верст? Сказал: седлай, значит, повели конюхам, чтоб оседлали. Коня же ты, дурья твоя голова, саженей за полета оставь в лесу. Верно, что маячить на коне смысла нет возле засады. Поведаешь той засаде о гостях на гати и — ко мне, не медля ни часу. Я на гати пока что буду. — Потом заговорил о том, что всех касалось: — Сейчас совет проведем. С казаками и дворовыми. Чтобы все знали, что кому делать. Сбегайте, покличьте из людской всех во двор.
Часть ратников, кто не поместился в доме дружинников, расположилась в людской вместе с дворовыми. Они тоже тяготились бездельем. Дворовым-то всегда дело найдется: то печи топить, то дорожки чистить да мести, то коней кормить, поить и чистить, то денники выметать, а ратникам что делать? Лень, как любил говорить Шика, лелеять? Утомительное дело.
Встрепенулись, услышав новость. Не зря, выходит, их здесь сгрудили. Не на безделье.
Совет короткий. Никому, как воевода Двужил велел, за стены двора княжьего — ни шагу. Что бы ни случилось. У стен пока что попусту не торчать, но доспехи, облачившись в них, не снимать. Самострелы наготове держать, чтобы вмиг в дело можно было пустить. И пищали (а их Шика целых аж две доставил для обороны охотничьего дома) чтоб заряженные стояли.
— В веже, что наверху дома для дружинников, попарно бдить, с самострелами, и пары сменять почаще. На остальных, угловых вежах и в надвратной — тоже попарно. Там без смены. На обед, если что. Не более.
Когда Шика вместе со старшим засады появился у стены, по гати уже двигались, плотно укрывшись щитами, казаки. По трое в ряду.
— Верно. Казаки. По щитам вижу. Не более полусотни, — определил Шика. — Семечки. — И спросил дружинников: — В болотину пустим или загодя встретим?
— Загодя. Разумней так. Если отступят, хорошо тогда. Если на рожон полезут, шаг, стало быть, добавят, поболее их в болотину угодит, пока задние поймут, сами попятятся. Тоже неплохо.
— Что ж, верный сказ. Но пока в стрельницы не высовываться. Когда махну рукой, вот тут и — давай.
Вместе со старшим припал Шика к щели, чтобы определить, когда самый раз будет болты каленые пускать. А у тех, у кого не самострельные луки, пусть пока хоронятся. Если нападающие в болотину поплюхаются, тогда — самое время для них наступит. А болтами из самострелов по тем бить, кто попятится, чтоб не вольготно им было пускать в ход луки свои. Глядишь, своих ратников удастся сберечь.
Как железные стрелы взвизгнули — наступающие казаки, словно подгоняемые плетьми, рванулись вперед, на штурм стены. Через убитых и раненых перепрыгивали, стараясь не наступить, что нарушало плотность строя, и второй залп самострелов еще больше прополол ряды наступающих. Но не остановил. Влетели первые шеренги в ловушку и сразу — по пояс. Цепко схватила их трясина, не выпускает, а каждая попытка выбраться усугубляет положение: если не шевелиться, болото засасывает медленней. Те, которые успели осадить себя, попятились, отстреливаясь, и Шика повелел:
— Не высовывайся зря!
Когда стрелы отступивших уже не долетали до стены, стрельцы взялись за дело, посылая меткие болты в запорожцев. Следом встали к стрельницам и лучники, чтобы не мучились бедняги, которых все одно засосет болото, а упокоили душу свою мгновенно. Еще можно было наносить урон пятившимся казакам из самострелов, но Шика остановил стрельцов:
— Хорош, будет с них.
У него зародилась мысль выпытать кое-что у запорожцев Дашковича. Подозрительным ему показалось, что нет на гати ни одного татарина. Крикнул зычно:
— Православные, чего это басурманы одних вас насмерть послали? Неужто не ясно вам?
Промолчала казачья ватага. Не задело, выходит. Шика тогда свой главный козырь, как он считал, выложил:
— Вас даже Ахматка-поганец и тот на произвол судьбы бросил. Где он?! Нет! То-то! Неужто совсем безмозглые у вас башки?
— Ты не лайся! Доберусь вот, пощупаю, что в твоей башке! — возмущенно крикнул задиристый казак. — Полетят с плеч кочаны ваши капустные!
— Вы на твердь ступите, когда рак на горе свистнет, — с усмешкой прокричал в ответ Шика. — Ты мне про Ахматку лучше скажи, где он вас, дураков безмозглых, бросил?
Меж собой заговорили казаки. Они сразу, как оставил их проводник, засомневались, так ли уж легка добыча, что их ждет, и почему за ней не идут сами крым-цы, но атаман полусотни молчал, промолчали и остальные. Если бы он на круг попросил, тогда бы иное дело, тогда говори откровенно все, что на уме, а коль атаман не пригласил на совет, значит, знает больше их. Скажи ему о своем сомнении, отрежет: «Труса празднуешь? Иль не казак ты?!»