Риск.Молодинская битва.

— На рассвете отслужит молебен настоятель походной церкви и — с Богом.

Едва посветлел на востоке небосклон, стрельцы поспе­шили к походной церкви, следом подошли и все воеводы во главе с князем Михаилом Воротынским. Даже Фарен-сбах не погнушался православного молебна, пришел сам и привел с собой выделенных на берег арбалетчиков. Служба короткая, благословляющая на подвиг; молитвы ратников тоже короткие, хотя и горячие: «Спаси, Госпо­ди, и помилуй!»

Только стрельцы разместились по своим местам, так вот он — передовой ногайский тумен. Идет крупной ры­сью, чтобы, преодолев реку не снижая скорости, пустить коней намётом. Увидев же на берегу гуляй, натягивают первые ряды поводья. Что дальше делать, скажет либо темник, либо сам Теребердей-мурза.

Точно. Теребердей-мурза с двумя темниками выехал вперед, и начался совет. А стрельцы в это время возбуж­денно обменивались мнениями:

— Два тумена всего? Семечки!

— Ишь ты, семечки. Перелузгай двадцать тысяч. Язык опухнет.

— Язык — ничего. Животы бы не скрутило.

— Не каркай, — одернули несколько человек предрекателя. — Бог даст, животов не лишимся, а вон тех, во­рогов, погладим знатно.

Заминка у ногайцев окончилась. Сейчас пойдут, наби­рая скорость, широким фронтом. Ловко станет сечь. Но что это? Выезжает вперед полусотня. Со щитами и пика­ми. За ней, тоже со щитами, чуток пошире ряд. Еще один ряд, еще… Что? Клин? Щитами железными прикры­тый? Дроб не осилит железные шиты. Это не деревян­ные, кожей обтянутые. Это — харалужные! Попрут встречь огня за милую душу.

И тут команда от десятника к десятнику:

— Подсекать коней. Кучу-малу устраивать.

Очень разумно. Свалив ощетиненный клин, стреляй тогда по остальным без помехи. Благодать!

Взвыли корнай, выворачивая душу, заверещали сур-наи, и рванулось устрашающее:

— Ур-ра-а-агш!

Подпускай поближе к берегу. Не спеши. Сжимай в ку­лак нетерпение. Еще чуть-чуть. Еще. Пора. Удар набата и — залп.

Он ли удачен, триболы ли пособили, куча-мала обра­зовалась славная. Ржание покалеченных коней заглуша­ло грозный боевой клич татарских всадников.

Первый ряд самопальщиков — вниз, второй ряд на его место и — залп. Сразу же — вниз, уступая свои позиции третьему ряду. А первый уже запыжил в стволы дробь и — на смену третьему.

Каленые же болты летели беспрерывно, легко проби­вая татарские латы из толстой воловьей кожи.

Кажется, целую вечность противостоят нажиму но­гайцев отважные стрельцы, на которых уже посыпался ливень стрел. Появились первые раненые и даже убитые. Кому посильно из раненых, оставался на своем месте, тя­желых начали уносить в лес.

Не ясно пока, чем окончится это короткое, но очень жестокое противостояние горстки против лавы; вряд ли татары сыграют отход, хотя надежда на это есть. Увы, не намерены отступать. Они уже в реке. Забурлила Рожая, покраснела от крови. Вот уже первые из первых выска­кивают на берег, их, конечно, секут болты, но на место выбывших новые заступают. Не пора ли в лес? Главный воевода не велел стоять до живота своего.

Глухой удар набата. Самопальщики улепетывают пер­выми, прихватывая раненых.

Сделав еще по паре выстрелов, припустились в лес и самострелыцики. С потерями, верно, хотя и небольши­ми: ибо тем ногайцам, кому уже удалось выскочить на правый берег, китаи мешали не только погоне, но и мет­кой стрельбе из луков.

Переправа затормозилась. Передовые нукеры начали растаскивать китаи, добивать раненых коней и своих со­братьев, кому не повезло. Когда же путь был расчищен, начали строиться для атаки. По пятьсот в ряд, медленно продвигаясь вперед, освобождая место для новых и но­вых рядов.

До жути много воронья, но и князь Воротынский, и все воеводы, и даже бывалые ратники радовались, ибо хорошо понимали, что не получится у татар дикого на­скока, не успеют кони войти в раж, когда их никто уже не в состоянии остановить. Затрубили корнай, ударили бубны, конная лава быстро начала набирать скорость, и тут от опушек, справа и слева, принялись стрелять руш-ницы и самострелы — от многотысячного строя момен­тально отсеклись несколько сотен и стремительно понес­лись на стрельцов. А те, вовсе не обращая внимания на скачущих к ним ногайцев, стреляли по главному строю. Но, заглушив полностью выстрелы рушниц, над полем взметнулось: «Урра-а-а-гш!». Конница, все более наби­равшая скорость, уже казалась неодолимой.

Но как и рассчитывал князь Михаил Воротынский, перейти на такой галоп, когда шалеют и кони и всадни­ки, несясь вперед без удержу, ногайцы не успели, оттого первый же залп орудий смешал их ряды.

Князь Воротынский ликовал: «Все! Отобьемся!»

Не рано ли радоваться?

Вышло, что не рано. Опытен воевода, знает, что к че­му. Да, ногайцы все же дотянулись до стен гуляй-города, заполнив ров трупами всадников и коней, даже дошло до топоров, мечей, копий и шестоперов; на том, однако, штурм окончился. Не одолели русских ратников ногай­цы, валились храбрецы, пытавшиеся взобраться на до­щатую стену, в ров с размозженными головами — все вы­ше и выше трупы у стен гуляй-города, по ним уже лезут наступающие, им уже легче дотягиваться до верха стен, но их пыл иссякает, уже не подбадривают они себя ис­тошным «Урр-аа-а-агш!», лезут молча. Только страх рас­правы за трусость заставляет повиноваться приказу Те-ребердея-мурзы.

Теребердей, также весьма опытный военачальник, по­нял состояние своих нукеров и лихорадочно искал вы­хода. Бросить бы резерв, но его нет. Опрометчиво посту­пил он, не оставив резерва. Только личная охрана под ру­кой. Не мог Теребердей, не теряя чести, отступить: Дев-лет-Гирей не простит второго поражения.

Велик Аллах и Мухаммед его пророк!

Теребердей-мурза выхватил саблю.

— Ар-ра-а-агш!

Полутысяча глоток подхватила боевой клич.

Какая вроде бы сила, если всего пятьсот всадников вплелось в многотысячье, но вдохновленность в сече, осо­бенно при штурме, — великий фактор. Если не решаю­щий.

— Теребердей-мурза с нами! — понеслись крики насе­давших ногайцев, а бодрое «Ур-ра-а-агш!» свежих сил (кто будет считать, сколько их) тут же было подхвачено, и атакующие полезли к гуляям напористей, словно вдох­нули глоток живительный напиток храбрости.

Теперь сникли отбивавшиеся. Не так часто стали стре­лять пушки, но особенно рушницы — большая часть пуш­карей и самопальщиков обнажила мечи, понадевали по-врази шестоперов на запястья, встав в ряды мечебитцев, но это не усиливало защитников, наоборот, ослабляло их.

Князь Михаил Воротынский, видя все это, думал, ка­ким образом исправить положение; у него даже возника­ло желание дать сигнал либо Опричному полку, либо полку Правой руки, чтобы ударить с тыла, но решиться на это не осмеливался — можно ли главную свою задум­ку открывать прежде времени? Она должна сыграть свою роль во время главной сечи, пока же оставаться для татар тайной за семью печатями.

Защищаться, однако, становилось все более невмого­ту. Уже в трех-четырех местах самые смелые и самые ловкие из ногайцев перемахнули через щиты. Их секли, но места посеченных занимали новые и новые. Возникла большая опасность прорыва крупных ногайских сил че­рез гуляй.

Думай главный воевода. Ищи выход, спешно.

И тут Михаил Воротынский увидел воеводу Коркоди-нова, вставшего у пушки. Этого еще недоставало! Воево­де не заменять нужно пушкарей, взявшихся за мечи, а руководить всей пушечной стрельбой, возвернув слиш­ком ретивых и недальновидных воинов к своим орудиям. Велел стремянному позвать к себе Коркодинова.

А тот тем временем неспешно, словно взялся обучать новика меткой стрельбе, велит подручным чуточку при­поднять ствол.

— Хватит. Молодцы.

Еще раз припал щекой к стволу, проверяя, верно ли нацелено. Попросил подручных:

— Чуток левее. Еще. Вот так. Запаливай.

В общем гвалте не очень-то выделился пушечный вы­стрел, решивший исход упорного боя, только вдруг Тере-бердей-мурза начал валиться с седла, судорожно цепля­ясь за лошадиную гриву; его тут же подхватили телохра­нители и понеслись к Рожае-реке, стегая камчами, а то и рубя саблями тех, кто им не уступал поспешно дорогу.